Ферма. Неудобная история, которую вычеркнули из хроник Холокоста - Джуди Раковски

Международное финансирование и полная поддержка либерального правительства благотворно сказались на состоянии института. В тесном кабинете, где громоздились коробки с документами, я обняла Анну.

– Мне так жаль, что эта информация оказалась ложной, – сказала она.

Мы изучили все шаги и использованные источники. Я поблагодарила ее за потраченное время и внимание, учитывая, сколько людей со всех концов света направляют сюда просьбы разыскать их потерянных родственников. Мы обсудили оставшиеся источники информации, и Анна еще раз подчеркнула, как важно, чтобы Сэм вместе со мной пошел в Центральное адресное бюро. Только его присутствие может ускорить процесс.

– Я попытаюсь его уговорить, но он очень расстроен, – сказала я.

Известие о Хенрике возродило его надежды, но они снова разбились.

Анна прикрыла глаза и кивнула. Кому, как не врачу-онкологу, сообщать пациенту страшные новости? Анна спросила, где меня искать в Кракове, и пообещала сообщать все новости немедленно. Когда мы расставались, она посмотрела на меня с таким сочувствием, что я разрыдалась.

На следующий день после трех дождливых дней выглянуло солнце. Я пошла на встречу с Джоном Бьенковски, юридическим атташе посольства в Польше. Мы встретились за кружкой пива в уличном кафе возле посольства. Я рассказала Джону о крупных процессах, связанных с мафией и отмыванием денег, которые я освещала, упомянула имена его коллег по ФБР. Агенты ФБР начали активно работать в странах бывшего СССР, и это было замечательно, но построение новых международных отношений и осложнение выслеживания преступников, которым стало очень легко путешествовать по Европейскому союзу, меня поразило. Я изложила историю наших поисков Хены и рассказала о всех возможностях, которые я уже использовала – я обращалась в Интерпол и связывалась с полицией центральных и южных регионов Польши. И теперь у меня опускались руки.

– Коммунистическое правительство знало про граждан все: кто где живет и работает, – сказала я. – Тем удивительнее, что искать людей здесь оказывается очень тяжело.

Бьенковски кивнул, и я подумала, что знаю об организации польской документации больше, чем он. Я знала, что официальная перепись стала проводиться лишь с 1951 года, но у тайной полиции могли быть собственные документы. Я поняла, что поиск свидетеля убийства 1944 года вовсе не интересует ФБР, но Джон был очень любезен: наверное, сыграла роль моя репортерская работа, во время которой я очень благожелательно писала о ФБР, и наши общие знакомые. Мне было приятно общаться с человеком, который проявил живой интерес к событиям того времени. Бывший коллега Бьенковски, который нас и познакомил, сказал, что я «занимаюсь благородным делом». Этот отставной агент сказал, что его родители были ostarbeiter: во время Второй мировой войны с Украины их отправили на принудительные работы в Германию.

– Это был невероятный период мировой истории! И о тех событиях нельзя забывать!

Бьенковски сказал, что постарается помочь и предложил обратиться к его польскому партнеру:

– У меня есть дальний родственник во Вроцлаве. Я планирую в сентябре встретиться с ним и его семьей. Я расскажу ему вашу историю – может быть, у него появятся какие-то идеи.

Мы расстались. Я чувствовала, что просто обязана довести это тяжелейшее дело до конца. И эта решимость помогла мне справиться с трудной задачей покупки билета на поезд до Кракова – я боялась этого еще с начала 90-х годов, когда позорно провалилась. Тогда я обливалась потом, пытаясь объясниться с кассиром, а перед глазами вставали образы товарных поездов, увозивших евреев навстречу смерти.

На сей раз я сумела найти нужный путь, платформу и вагон. Вскоре серые жилые кварталы и дымящие трубы Варшавы сменились просторными полями, покрытыми свежей зеленью ростков, пробившихся из земли. Ближе к Кракову пейзаж стал холмистым, а на полях я заметила капусту и свеклу. Я попыталась что-то снять, но мне мешали блики на окне. Фотографии не передавали поразительной красоты окрестного пейзажа.

Мелькавшие в окне дорожные указатели были вехами пути, проделанного в конце XIX века моим прадедом, который переехал из Йедржева в Казимежу-Вельку, где жила его будущая жена. Но вспоминались мне и германские концлагеря – и самый эффективный лагерь смерти, созданный Гитлером, Треблинка, где погибли многие члены семьи Раковских. Одному из них удалось бежать из лагеря, но его убили в родном городе. В 1990 году я была всего в километре от Треблинки, но тогда не было указателей на лагерь, а расспросы местных жителей ничего не дали. Один за другим они пожимали плечами и отвечали: «Nie wiem». Никогда не слышал.

Что же касается моего прадеда, Моше Давида Раковского, то мы с Сэмом сумели найти его надгробие (он умер морозной зимой 1929 года) на заросшем еврейском кладбище. Мы шагали по нескошенному полю. Я не понимала, откуда Сэм знает, что мы именно там, где нужно. Появилась небольшая старушка, которая предложила за вознаграждение помочь нам искать незаметные еврейские могилы. Сэм нырнул в густой кустарник и обнаружил там треснувший камень с написанным на нем именем Моше Давида на идиш.

Я ехала в комфортном поезде теплым июньским днем, но при этом воспоминании у меня побежали мурашки по коже. Я явственно услышала голос Сэма: «Наша семья всегда гордилась своим еврейством, но, в первую очередь, мы всегда были поляками». Но хотя наш народ жил в Польше сотни лет, нас никогда не считали поляками. И все же этот край проник в мою душу и остался там навсегда.

В Кракове шел сильный дождь. Большую часть багажа я оставила у варшавских друзей, и все же решила взять такси, а не разбираться с трамваями. Я встретилась с Сэмом и его родственниками в отеле – они только что вернулись из Аушвица-Биркенау.

Впервые я попала в эти страшные лагеря в 1990 году. Меня сопровождал молодой переводчик, студент колледжа, пребывавший в полном восторге от падения коммунизма. В тот апрельский день выпал снег, и это задало нам настроение во время короткой поездки из Кракова. Равнодушный кондуктор казался роботом. Я думала, каково жителям Освенцима, польского города, где и находились эти концлагеря, жить с такой историей. В лагере мы присоединились к экскурсии. Нам показали кирпичные бараки, мрачные, но очень напоминавшие американские тюрьмы того же периода. Но потом мы вошли в помещение, где до самого потолка были сложены чемоданы с надписанными на них еврейскими фамилиями. Я подумала про тот момент, когда хозяева в последний раз держали их в руках. Знали ли они, что больше никогда их не откроют. А в следующем зале от пола до потолка были свалены баки со старыми очками. А