Ферма. Неудобная история, которую вычеркнули из хроник Холокоста - Джуди Раковски

премьер-министр и лидер движения, поразившего советского дракона. ЗиС принялась преследовать врагов нового порядка, обвинив их в сотрудничестве с немцами или Советами или в наличии еврейских родственников.

Естественно, одной из первых жертв нового правительства стал Институт национальной памяти. Раньше мы с оптимизмом надеялись, что новая организация будет способствовать расследованию исторических преступлений. Еще до того как ЗиС пришла к власти, профессор университета Торонто Петр Вробель, специалист по истории Польши и Центральной Европы, писал мне: «Институт национальной памяти – это не обычный архив. Это политический институт, глубоко вовлеченный в текущий политический конфликт в Польше. Сейчас он оказался в руках историков правого толка»4.

И снова попытки евреев узнать больше о военных преступлениях и судьбах близких людей разбились о стену доминирующих в Польше политических тенденций. Резкий правый поворот разбил надежды на откровенное признание сложной роли поляков в стремлении Третьего рейха сделать Польшу территорией, свободной от евреев – Judenfrei.

Даже простые упоминания о Едвабне в спектаклях и фильмах затрагивали чувствительные струны. Польский киноинститут отверг фильм «Последствия» о событиях в Едвабне. Фильм был назван «антипольским». По сюжету, братья узнают, что их отец принимал участие в убийстве соседей-евреев. Никто не говорил, что история эта фальшива. Киноинститут заявил, что режиссер «предпочел проигнорировать акты польского героизма и сочувствия по отношению к евреям в годы войны»5.

Если бы Едвабне было единственным случаем убийства евреев поляками, то бурная реакция на эти события могла бы закрыть дальнейшее обсуждение. Но после падения коммунизма в 1989 году ученые и журналисты, получившие доступ к архивам и документам, связанным с военным прошлым Польши, узнали о многих преступлениях нацистов и о противоречивой роли поляков в этих событиях. Да, польское правительство действительно не сотрудничало с немцами, но новое поколение студентов, обретшее интеллектуальную свободу, узнало, что многие этнические поляки активно преследовали, истребляли и обворовывали польских евреев. Правое правительство, средства массовой информации и ученые правого толка усилили пропаганду. В стране пытались опровергать открывшиеся факты, а те, кто их открывал, вызывали всеобщее презрение.

Через день после нашего прилета в Варшаву друзья повезли нас на памятную церемонию, посвященную восстанию в варшавском гетто.

Я в третий раз присутствовала на этой печальной церемонии, но на сей раз смотрела на все свежим взглядом собственного мужа и воспринимала все в новом политическом контексте. Мы сумели пробиться сквозь плотную толпу и подойти к массивному документу. Эта двусторонняя скульптура была установлена в 1948 году на руинах гетто. Табличка, установленная перед бронзовым памятником героям гетто, созданным варшавским скульптором Натаном Раппопортом, увековечивала память лидеров семисот молодых еврейских повстанцев, отважно выступивших против двух тысяч немцев, вооруженных минометами, танками, автоматами и пулеметами6. Памятник изображает семерых повстанцев, собравшихся вокруг лидера восстания, Мордехая Анелевича. Он решительно смотрит вперед, перевязанная голова высоко поднята, в руке зажата граната. Убитый повстанец лежит у его ног. В верхней части бушует огненный вихрь. Он окружает мать и дитя. Они в отчаянии тянут руки. Барельеф на задней стороне памятника увековечивает память более трехсот тысяч евреев, страдавших и погибших в гетто и газовых камерах Треблинки7.

Мы наблюдали за официальной церемонией. Польские солдаты торжественно возлагали цветочные венки к подножию монумента.

– Как странно, – сказал Сэмми, профессионально снимая церемонию. – Военные возлагают венки к памятнику в честь восстания.

На этот раз я почувствовала изменение атмосферы. На фотографиях Сэмми я сумела разглядеть лица поляков, собравшихся на церемонию. Участники прикололи на одежду бумажные нарциссы, перекликающиеся с желтой Звездой Давида, которую должны были в годы войны носить евреи. Такое проявление символической солидарности было очень трогательным. Мы заметили также множество туристов, направлявшихся в POLIN, новый музей истории польских евреев, построенный на территории гетто, напротив монумента. Само название POLIN было выбрано не случайно. На идише и иврите это слово означает «ты упокоишься здесь». Термин этот уходит корнями в легенду, которая связана с преследованием евреев в Западной Европе тысячу лет назад. Бегущие от преследования евреи услышали, как птички поют: «По-лин! По-лин!» – и восприняли это как знак божественной воли. Они решили остаться. А со временем слово это трансформировалось в название страны: Польша. Название говорило также и о том, что музей, в создании которого участвовали государство, город и частные лица, направлен на всех, кого интересует история польских евреев, а не только на потомков истребленного народа. Создание музея заняло более двадцати лет.

После церемонии мы отправились на экскурсию, забронированную для нас друзьями. Мы с восхищением рассматривали потрясающую экспозицию, которая рассказывала о большой и богатой еврейской культурной истории Польши. Мы шли и качали головами.

– Мы были давно очень глубоко впечатаны в историческую ткань этого места, но так и не стали здесь своими, – сказал Сэмми.

– Нас с легкостью выбросили, – откликнулась я.

Потом мы несколько часов гуляли по Варшаве и видели участников церемонии – они так и не расстались с бумажными нарциссами. Мы увидели молодую пару с ребенком в коляске. У них тоже были бумажные нарциссы, и они пристально смотрели на нас.

– Видишь этого парня? – дернул меня за рукав Сэмми. – Видишь, как он на тебя смотрит?

– Не думаю, что они евреи, – ответила я, внезапно осознав, что мой нарцисс давно потерялся.

Я не знала, почувствовал ли он в нас евреев или просто запомнил со времени церемонии.

– Может быть, они оставили нарциссы, потому что переживают за судьбу евреев, – предположил Сэмми. – А может быть, это знак сопротивления политике правительства.

Мы пошли дальше, и вдруг Сэмми остановился и сказал:

– Если молодые семьи готовы продемонстрировать свое отношение, у нас есть надежда.

– Понимаю, – кивнула я. – Но это либеральная Варшава, а не глубинка. Там правительство пользуется огромной популярностью.

* * *

На следующий день мы отправились на главный вокзал, чтобы поехать в Краков. Когда я увидела этот вокзал впервые, он напоминал ангар для дирижаблей. Вокзал был построен в 70-е годы, чтобы продемонстрировать потрясающую власть государства. Спустя несколько десятилетий он стал выглядеть более потрепанно – его окружили сверкающие стеклом небоскребы и неоновые рекламные вывески.

Оказавшись внутри, я стала изучать большое табло в поисках номера платформы. Сэмми был поражен.

– Невероятно, – прошептал он.

– Что? – рассеянно откликнулась я.

– Среди других городов на табло я увидел Белосток – и вздрогнул. Там жила моя семья. Я услышал голоса старшего поколения. Они рассказывали об этих местах. – Сэмми поглядел на спешащих пассажиров. – Многие из них похожи на тех, кто в детстве гонял меня в Квинсе и обзывал евреем. А другие – вылитые родственники моего отца.

– Когда я впервые здесь оказалась,