Ферма. Неудобная история, которую вычеркнули из хроник Холокоста - Джуди Раковски

В поисках Хены Сэм использовал подход, который лучше подошел бы «плохому полицейскому». Иногда он излагал обвинительную версию событий и надеялся, что собеседник его поправит и расскажет, что произошло на самом деле.

Но с такими людьми, как бывший полицейский Адольф Поремский, который допрашивал Хену после войны, этот прием не сработал. Он лишь еще глубже ушел в свою раковину и держал рот на замке.

– В конце концов я сказал этому гаду Поремскому: «Может быть, ты сам ее убил!»

– Я знаю. Но это не заставило его рассказать нам что-то новое.

– Это не важно, – отмахнулся Сэм. – Зато я получил хоть какое-то удовлетворение.

Как же чужаку убедить людей, связанных друг с другом особым складом мышления и атмосферой секретности, поделиться информацией о том, как их соотечественники убивали евреев? Зачем Поремскому нам что-то рассказывать, когда он будет и дальше жить в том же городе, рядом с убийцами Роженеков?

* * *

Разыскивая Хену, Сэм многое поставил на карту – в том числе и веру в друзей. Он снова и снова преломлял хлеб с Софьей, Стефаном, Гучей – в юности такого не случалось, тогда евреи соблюдали кошерный закон и не садились за один стол с неевреями. После войны границы стерлись. Сэму нравилось привозить подарки и говорить о детских воспоминаниях. Все срабатывало – ровно до тех пор, как он начинал расспрашивать о Хене. Стефан обмолвился, что Хена выжила, и это осложнило их отношения. Сэм попросил о помощи – и сразу же стал чужаком.

Кнопек говорил Сэму, что друзья улыбаются ему, но за спиной гадают, зачем он приехал, что хочет разнюхать.

Это ранило Сэма. Он был одним из немногих, переживших холокост, кто сохранил любовь к родине, и любовь эта заставляла его возвращаться снова и снова. Почему никто этого не понимает? Он по-прежнему считал себя поляком, хотя его нация дистанцировалась от «поляков еврейского происхождения» – так официально называли польских евреев. Он пытался оправдать своих друзей, понимая, что им тоже было тяжело видеть, как евреев унижали, ловили, убивали на улицах, отправляли в концлагеря. Но ему казалось, что через пятьдесят лет они снова примут его как друга детства, даже если истребление евреев способствовало их обогащению.

– Никто не сказал нам, что с евреями произошло нечто ужасное, убивали ли их нацисты или поляки, – со вздохом сказал Сэм.

Впрочем, он этого и не ожидал. Но он верил, что они искренне принимают его, словно в их отношениях с юности ничего не изменилось. А их реакция на его просьбы помочь в поисках Хены говорила об обратном. Сэм поймал Стефана на слове в 1989 году, когда тот обмолвился, что Хена выжила. Он зацепился за эти слова, и Стефан привел нас к Августину Вацлаву и Адольфу Поремскому, где мы узнали, что она была жива и в течение нескольких лет после войны. Сэм сумел даже как-то оправдать уклончивость Гучи. Но ему было очень трудно поверить, что Хена выжила – и не стала после войны искать родных. Он составил целый список тех, с кем она могла связаться и кто мог помочь ей найти выживших родственников.

Я же придерживалась другой точки зрения: возможно, Хена считала, что раскрывать свое местонахождение слишком рискованно даже после войны. Она была свидетелем убийства и вполне могла бояться раскрывать свои координаты. А со временем она могла слиться с коренным населением и уже не захотела, чтобы дети узнали о ее еврейском происхождении.

Сэму мои предположения не нравились. Он просто не мог поверить, что еврейка не хочет найти своих родных. «Это загадка», – постоянно твердил он.

Несомненно, в этой загадке Сэм видел личную неудачу, и неудача эта перевешивала все успехи по решению польских проблем. Но, несмотря на все его протесты и обоснованные сомнения в том, что Хена действительно выжила, о чем говорил Стефан, признавать поражение он не хотел. Он верил в свою стальную волю, которая снова и снова служила ему верой и правдой. Хотя он об этом не говорил, но я понимала, что он так и не расстался с мыслью разгадать эту «загадку».

Он всегда полагался на искренность и доброту тех, с кем был знаком лично, но у такого подхода были свои ограничения. Сэм этого не признавал, но я считала, что мне следует проложить ему дорогу, организовав расследование для Boston Globe. Лишь потом я поняла, что во время той поездки мы оказались на перепутье. Сэм не отказался от надежды найти Хену, он просто исчерпал свои способы поисков. А я всегда была упрямой, и наш разговор еще больше подстегнул мое желание продолжить поиски. В конце концов, никаких сведений о смерти или эмиграции Хены тоже не было. И насколько мы представляли, она еще была жива.

Из Флориды я уезжала с твердым намерением найти Хену. Сэму было 80 лет, и он был уже совсем не так бодр, как во время нашей первой поездки. Но если я сумею ее найти, они смогут встретиться. Я продолжала поиски, выискивая ключи в растущем объеме данных, появляющихся в Интернете. Я связывалась с экспертами в Польше, Израиле и Штатах, общалась с людьми, которые могли хоть что-то знать. Активнее всего я переписывалась со специалистами из польского Еврейского исторического института, где осуществлялся генеалогический проект фонда Рональда С. Лодера. Этот проект располагал документами и базами данных, к которым я никогда не получила бы доступа, да и прочесть не смогла бы. Несколько лет я сотрудничала со специалистом по поиску потерянных родственников Анной Пшибышевской-Дрозд. Анна одновременно была и психологом, и детективом. Она отыскивала родственников и давала людям определенность, даже если это означало получение информации о трагических утратах. Генеалогический проект хорошо финансировался, но, по моему мнению, успехом своим он обязан талантам и упорству Анны.

За дело Хены Анна взялась с большим энтузиазмом – ей редко доводилось искать живого человека. Свидетельство о рождении Хены привело ее в восторг. Она обрадовалась, что Сэм был лично знаком со многими людьми и обладал знаниями, которые могли помочь ей в поисках других людей на той же территории.

В 2006 году, несмотря на все утверждения, что он по горло сыт «польскими делами», Сэм решил снова отправиться в Польшу – на сей раз с родственниками по материнской линии.

– Я хочу им помочь, – сказал он мне по телефону. – Теперь это просто работа. Никаких эмоций. Это в последний раз.

Я думала, что все наши разногласия остались в прошлом, но он