Измена. Вторая семья моего мужа - Каролина Шевцова

Мысленно закатываю глаза. Ну-ну, сейчас я буду слушать о его гигантском достоинстве, которое как шпага волочится по полу, пока кое-кто идет.

— Такой большой, — сочувствующе шепчу я.

— Что? Нет, конечно! — Ржет Савранский. — Такой маленький. У меня просто крохотный писюн. Почему ты смеешься, вообще-то даже болезнь такая есть, микропения! — Никита упирается носом мне в висок и по-змеиному шипит, отчего становится еще смешнее. — Римма, нам просто повезло так совпасть, ты такая миниатюрная, что у меня получается доставить тебе удовольствие. Представляешь, сколько разочарованных в жизни девок ты спасаешь каждый день, не пуская меня по рукам?

Я уже откровенно хохочу, то ли от глупой шутки, то ли от щекотки, то ли от чувства счастья, накрывшего нас с Савранским с головой. На смену ночному кошмару пришел день, настолько прекрасный, что теперь мне страшно, вдруг и это сон тоже? И если так, то я больше не хочу просыпаться.

Мы еще долго смеемся, ловя отголоски этого веселья. Всхлипывая и растирая слезы. До стонов и протяжного «ыыы» после каждого слова. А потом Никита хмурится, лучистые глаза за секунду становятся серьезными, и весь он меняется как по щелчку пальцев. Такая перемена заставляет меня подобраться, я все еще не понимаю, где Никита настоящий, а где его образ.

— Римма, — тянет он и кажется что сейчас я слышу не мальчика весельчака, а мужчину. — А теперь, когда я держу тебя крепко и ты не сбежишь, расскажи, как так вышло, что ты писала книги за Белого?

Глава 27

— Сам догадался, умненький мой, — смотрю в глаза цвета старого стекла. Раньше, когда я была ребенком, у нас в таких бутылках молоко продавали.

Помню, как бабушка бережно собирала бутылки, отмывала, и складывала на антресолях, а летом разливала в них компот. Если поднять такую вот бутыль и посмотреть через стекло на солнце, получится самый яркий, самый пронзительный синий цвет. Мое личное море, в котором хочется утонуть. Наверное, я улыбаюсь. Потому что Никита непонимающе хмурится, переспрашивает:

— А что, не пишешь?

— Нет, не пишу.

— Ты так говоришь, потому что… у вас контракт? И за разглашение тебя ждут штрафы?

Слажу с рук Савранского, потому, что невозможно находиться так близко от него и сохранять серьезный настрой. Ник нехотя отпускает меня, давая отползти к краю кровати. Перехватываю простынь, чтобы прикрыть грудь и, под неодобрительное сопение этого чудика, продолжаю:

— Я никогда не писала за Белого, я действительного его редактор. Просто с… очень расширенным функционалом.

— Поясни.

— Легко. Ты ведь любишь гонки? Это опасно, зрелищно и дорого, верно? Имена гонщиков знаю даже те, кто в жизни не смотрел ни единой катки.

— Ну, — невнятно мычит Ник, все еще не улавливая ход моей мысли.

— А многих механиков ты знаешь? Часто ли у них берут интервью? Фотографируют для обложек спортивных журналов? А ведь это неотъемлемая часть гонки. И если команда налажает во время пит-стопа, то будь ты самым быстрым, тебе не выбиться даже в десятку.

— То есть книги ты не пишешь? — Упрямо переспрашивает Никита. — Но я же… я все читал! Я сравнивал! Раннего Белого читать невозможно, там не язык, а херня какая-то! Его статьи это просто каша, это же… это вообще не на русском языке! А потом, когда появилась ты, у него и поперло, и книги стали хорошими, очень хорошими!

Мягко качаю головой.

— Все так, Никит. Белый, как бы это сказать… Он гениальный планировщик. Сюжет, конфликт, мотивация персонажей — все это дается ему легко. Он придумывает отличное мужское фэнтези, где героя боятся и уважают враги, где друзья готовы отдать жизнь за право биться рядом, а женщины теряют сознание от того, как он крут, брутален и хорош собой. Такие вот сказки для мальчиков за сорок. И в этом Филиппу нет равных. Но есть один нюанс, в лингвистике мой муж полный импотент.

— А в жизни, — оживает Савранский, но я только закатываю глаза.

— Увы, только в чувстве языка и умении им управлять. Он пишет ярко, сочно, динамично, и абсолютно нечитаемо! Я же наоборот, легко справляюсь с текстом, вижу его как живое существо, знаю какие слова нужно брать, чтобы выбить из читателей дух. Я не пишу книги за Белого, но без меня, он бы не добился того, чего смог со мной. По крайней мере, мне так кажется.

Никита как капризный ребенок, дует губы. Глупый, он уже придумал целую детективную ветку, где бедную Римму обкрадывали на миллионы, и продавали ее нетленки под именем другого человека. А на самом деле все гораздо проще. Я слишком хороший редактор. Возможно, даже лучший в своем сегменте, и именно со мной книги Белого из сухих сценарных пересказов превратились в бестселлеры. Но я получала за свою работу большие деньги, и никогда не жаловалась, уверенная, что мы вместе делаем одно дело.

По сути, я даже не могу ничего предъявить мужу. На каком основании? Добавила пару персонажей? Предложила переписать сюжетную арку? Так это обычная задача бета-ридера, коим я тоже являлась.

— Римма, — низкий, утробный бас раздается над самым ухом. За мыслями я и не заметила, как Никита перебрался на мою сторону кровати. — А что с его последней книгой, которая должна выйти?

— Не знаю. Я… я сразу поняла, что с ней все по-другому. Текст лег иначе, другие обороты, другие литературные приемы. Белый тогда работал над переводом одного французского детектива, и уверил меня, что начитавшись, непроизвольно копирует стиль автора. Такое тоже бывает, так что я ему поверила. Но оказалось дело в другом. В этой книге у Филиппа уже другая муза и другой редактор.

— И ты не можешь ничего сделать?

— А зачем?

— Ну, чтобы отомстить.

— Вместо того, чтобы придумывать, как сделать ему хуже, я потрачу силы, чтобы сделать лучше себе. Мне плевать, провалится его книга или нет, моя задача найти работу и выйти на тот доход, который был у меня раньше. А это сложно. Понимаешь, я не уверена, что найдутся авторы с подобной Белого проблемой. По сути, мне требуется такой же, как и муж, калека, за которого нужно переписать книгу. И потом, у меня слишком узнаваемый стиль, а это проблема.

Никита задумчиво чешет лоб. Со своей совершенной фигурой и полностью обнаженный, не считая куска покрывала на бедрах, он похож на греческого философа в тоге. Я даже вижу, как загораются синие огни глаз, словно в голове вспыхивает мысль и жду, что он закричит что-то типа: «Эврика!».

Но вместо этого слышу:

— Не