Судьбы передвижников - Елизавета Э. Газарова

в русском искусстве взялись за пейзаж, когда вся дорога в техническом отношении – и в смысле красок, и в смысле живописи и света – была пройдена, когда всё, что требовалось для свободного и непринуждённого творчества, было найдено, тогда картина Саврасова послужила путеводной звездой не одному из художников».

В 1872 году вместе с Перовым и Прянишниковым Алексей Кондратьевич был избран в правление Товарищества передвижных художественных выставок. Тремя годами ранее Саврасов и его ученик Лев Львович Каменев подписали письмо-обращение художников-москвичей столичным братьям по цеху с призывом объединиться в независимую творческую организацию.

Параллельно продолжалась увлечённая преподавательская работа Саврасова с непременными летними пленэрными поездками. Ученики были в восторге от своего педагога – этого большого в прямом и переносном смысле человека, рослую фигуру которого венчала крупная голова с побитым оспой лицом и добрым взглядом. Впрочем, и воспитанники подобрались на редкость талантливые. Сергей и Константин Коровины, Исаак Левитан, Сергей Светославский, Михаил Нестеров и другие умом и сердцем подхватили горячий саврасовский призыв – «идти в природу». Мастерская Саврасова считалась «свободнейшим учреждением всей школы», где царила творческая непринуждённость. Она, по свидетельству Нестерова, «была окружена таинственностью, там “священнодействовали”, там уже писали картины, о чём шла глухая молва среди непосвящённых». «Часто я его видел в канцелярии, где собирались все преподаватели, – вспоминал Константин Коровин своего учителя. – Сидит Алексей Кондратьевич, такой большой, похож на доброго доктора – такие бывают. Сидит, сложив как-то робко, неуклюже свои огромные руки, и молчит, а если и скажет что-то, – всё как-то про не то – то про фиалки, которые уже распустились; вот уже голуби из Москвы в Сокольники летают».

Волжские работы и прежде всего «Грачи» продемонстрировали, что живописи по силам поднять степень сочувствия самым обыденным, самым неприметным видам родной природы на небывалую прежде, звенящую высоту. И в продолжение начатого, спустя пару лет после триумфальных «Грачей», состоялось ещё одно живописное откровение Саврасова. Алексей Кондратьевич, конечно, не заблуждался относительно художественных достоинств своего «Просёлка», но не стал дожидаться общественного признания и в порыве душевной щедрости преподнёс шедевр другу-художнику Иллариону Михайловичу Прянишникову. Двадцать лет выдающийся пейзаж скрывался в частной коллекции, пока однажды, появившись на выставке, не привлёк к себе восторженное внимание.

В мягком, доверчивом и добродушном Алексее Кондратьевиче, увы, не нашлось необходимой силы и последовательности, чтобы удержаться на достигнутом уровне. С такими люди обычно не церемонятся. Вот и начальство училища не слишком озаботилось карьерным ростом любимого учениками педагога. В течение пятнадцати лет, ведя класс пейзажной и ландшафтной живописи, Алексей Кондратьевич оставался в скромной должности младшего преподавателя. Его не удостаивали звания профессора, лишили казённой квартиры, ему не повышали жалованья. Смиренно переживая несправедливость, художник продолжал работать, но что-то надломилось в его мирном, незлобивом сознании. Возможно, это произошло после 4-й Передвижной выставки. Критика представленных на ней картин Саврасова «Вечер. Перелёт птиц» и «Сжатое поле» огорчила живописца чрезвычайно, но откровенные насмешки Алексей Кондратьевич по обыкновению стерпел молча.

Тем временем денег в семье стало катастрофически не хватать. Дочь Вера училась в частной школе, оплату было принято вносить за полгода вперёд. Обеспечить такие расходы Саврасов не мог, и девочку переводили из одной школы в другую, внося плату только за текущий месяц обучения. Можно себе представить, какого нервного напряжения стоило это унизительное положение для преисполненной чувства собственного достоинства Софьи Карловны. В ноябре 1875 года истерзанный хронической нехваткой денег и жилищной неустроенностью художник, мотивируя своё обращение возросшим числом учеников и очевидными их успехами, попросил руководство училища вновь, как когда-то, обеспечить его казённой квартирой, но получил отказ. Отклонено было и ходатайство о назначении Саврасова на освободившееся место преподавателя пейзажа в технике акварели.

Копившиеся годами большие и маленькие горести, обиды, бытовая неустроенность, финансовое неблагополучие легли на могучие плечи Алексея Кондратьевича непосильной ношей. Ему бы почувствовать со стороны близких чуть больше веры в свой незаурядный талант, но в семье холод разочарования, отчуждения и даже раздражения стал всё более пронизывать художника. Отогреться, хотя бы на некоторое время, у Саврасова теперь получалось только в трактире с рюмкой в руках. Алексей Кондратьевич ещё пытался что-то предпринять, давал частные уроки. Известность помогала ему в поисках учеников, но после занятий художника могли пригласить к обеду, и тут несдержанное отношение Саврасова к спиртному приводило частенько к скандальным казусам, после которых уроки, как правило, продолжения не имели.

Как любой простосердечный, немного безалаберный человек, Алексей Кондратьевич надеялся на лёгкое преодоление своих невинных, как ему казалось, слабостей. Но путь, на который он так опрометчиво ступил, навсегда увёл живописца от настоящего искусства, увёл от семьи, от всего, что было ему так дорого. И начался этот путь с того, что обычно случается во всех подобных историях – с упрёков, слёз и уговоров жены и уже ничего не значивших обещаний распятого алкоголизмом человека. Софья Карловна оказалась совсем не готова к долготерпению, и за это трудно осуждать женщину, уже не очень молодую, потерявшую четверых детей и переживавшую за будущее выживших дочерей. От трудностей она решила спасаться бегством и, забрав девочек, уехала к сестре Аделаиде в Петербург. Поначалу это была всего лишь попытка привести расстроенные нервы в порядок, а заодно – проучить непутёвого супруга. Карл Карлович Герц взял на себя финансовое обеспечение сестры и племянниц.

С наступлением осени Софья Карловна с Верочкой и Женни вернулась в Москву. Алексей Кондратьевич, сквозь пьяную дымку сумевший разглядеть ужасающую перспективу замаячившего семейного краха, прилагал немалые усилия, чтобы предотвратить катастрофу. В Софье Карловне затеплилась последняя надежда, но от Саврасова уже трудно было ожидать взвешенных решений. На деньги, оказавшиеся в его руках по счастливой случайности, живописец снял квартиру из шести комнат в доме Московского художественного общества, не желая думать о неизбежном скором завершении устроенного праздника. Чуда не произошло, и спустя четыре месяца Саврасовым пришлось покинуть съёмное жильё. Алексей Кондратьевич вновь принялся искать лёгкого утешения, и Софья Карловна с горечью осознала невозможность дальнейшего пребывания рядом с человеком, за которого ей и дочкам было теперь нестерпимо стыдно.

Василий Григорьевич Перов, с которым Саврасов успел сблизиться за время совместной работы в училище, как мог, покрывал друга, когда тот не являлся на занятия. Но через десять дней после кончины Перова Алексей Кондратьевич получил уведомление о своём увольнении. Училище для Саврасова было не просто местом службы, оно сделалось важнейшей частью его жизни, и пока эти стены принимали художника, в нём сохранялись главные смыслы и ориентиры. Итак, последняя нить, связывавшая Алексея Кондратьевича с прежней жизнью, оборвана. Винить было некого, он сам довёл себя до столь прискорбного состояния.

Незадолго