Судьбы передвижников - Елизавета Э. Газарова

Из Лондона путешественники отправились в Париж, и художник предался энергичному знакомству с неисчислимыми культурными ценностями французской столицы. Далее в дорожной карте значился Дижон, а затем взорам путников предстали изысканно-отрешённые красоты Швейцарии. Саврасов не уставал восхищаться: «Вот где может истинный талант серьёзно развиться». В Женеве супруги познакомились с Александром Каламом – очень популярным в то время пейзажистом. Желая потрафить вкусу восторженных почитателей таланта швейцарца, многие художники выполняли копии его работ. Не избежал этой участи и Саврасов. Но здесь, на родине Калама, он ещё острее осознал, что красота природы – не прелестная бездушная декорация, а нерв самой жизни.

Между тем время заграничного вояжа завершалось, финансы почти иссякли, к тому же Саврасовы очень соскучились по Москве и по маленькой дочке. Обратный путь пролегал через Германию, и путешественники, конечно же, не обошли своим вниманием культурные сокровища Дрездена, Лейпцига, Берлина. Совершённую поездку Алексей Кондратьевич оценил как очень значительный этап в своём художественном развитии, о чём шутливо сообщил Карлу Карловичу Герцу: «…Мне очень интересно знать, не раскаивается ли общество, что послало за границу такого ненасытного художника. Если и так, то меня утешает мысль, что именно теперь я могу быть полезен обществу».

Найдя себя в преподавательской деятельности, Саврасов не соблюдал в общении с учениками холодно-отстранённой педагогической дистанции и не считал проведённое в классе время потерянным.

«Человек он был совершенно особенной кротости, – вспоминал Алексея Кондратьевича его ученик Константин Коровин. – Никогда не сердился и не спорил. Он жил в каком-то другом мире и говорил застенчиво и робко, как-то не сразу, чмокая, стесняясь». Доброе, бесхитростное сердце Алексея Кондратьевича каждый раз захлёбывалось от восторга, когда он призывал своих питомцев поспешить на встречу с пробуждающейся природой: «Да, да. Уж в Сокольниках фиалки цветут. Да, да. Стволы дубов в Останкине высохли. Весна. Какой мох! Уж распустился дуб. Ступайте в природу. Там – красота неизъяснимая. Весна. Надо у природы учиться. Видеть надо красоту, понять, любить. Если нет любви к природе, то не надо быть художником, не надо».

В классе Саврасов разрабатывал привезённые из Европы этюды. Трудясь над холодными альпийскими пейзажами, живописец словно пытался отогреть их жаром своего сердца. А доверительный разговор с видами родной природы вёлся Алексеем Кондратьевичем самым непринуждённым образом.

Тем временем в семье Саврасовых родилось ещё двое детей. Увы, долгожданный сын Анатолий покинул этот мир ещё младенцем. Ненадолго пережила его и маленькая Надя. Тогдашняя обыденность детской смертности вряд ли могла стать утешением для горевавших родителей. Раны от понесённых потерь были ещё совсем свежими, а Бог даровал супругам ещё одного ребёнка. Родившуюся девочку нарекли Евгенией, в семье называли её Женни.

Через пять лет после совершённой с женой поездки в Европу Алексей Кондратьевич вновь отправился за границу, на этот раз без супруги. Посетив проходившую в Париже Всемирную выставку, он освежил затем свои первые швейцарские впечатления.

1870 год преподнёс художнику неприятный сюрприз. Малочисленность класса пейзажной и ландшафтной живописи высшее руководство училища сочло весомым поводом для того, чтобы лишить Алексея Кондратьевича казённой квартиры – квартиры, в которой Саврасовы прожили без малого десять лет. Так, после смерти детей в жизнь семьи ворвались новые испытания. Огорчала не столько необходимость покинуть уютное, обжитое жильё, расположенное во флигеле училища, печалило равнодушие, проявленное к судьбе любимого учениками наставника. Мало того, что художника территориально отдаляли от проживавшей преимущественно в едином пространстве преподавательской среды, его ещё финансово обременили необходимостью съёма новой квартиры. Каким-то очень уж неуважительным по отношению к академику выглядело это предательское распоряжение. И чем мог спровоцировать его добродушный Саврасов? Может быть, излишним простосердечием?..

Обиженный Алексей Кондратьевич подал прошение о предоставлении ему длительного отпуска, тем более что живописцем был получен заказ на исполнение серии волжских пейзажей, и в начале декабря 1870 года художник вместе с семьёй отправился в Ярославль. 44-летняя Софья Карловна снова ждала ребёнка.

В Ярославле Саврасовы сняли вполне сносное жильё со светлой большой комнатой, которую художник приспособил под мастерскую, и началась работа с частыми выездами на натуру, порой в глухие, отдалённые места. В волжский период Саврасовым было создано не просто самое замечательное его произведение, им был сотворён шедевр русской живописи, распахнувший двери в новую эпоху отечественного пейзажа. В тот памятный весенний день художник выехал из Ярославля, побуждаемый желанием отыскать самые яркие и волнующие признаки пробуждающейся природы. На санях художник двинулся в сторону Костромы. А дальше? Чуткая интуиция подсказала северо-восточное направление, и вот он в старинном селе Молвитине Буйского уезда. Когда-то Иван Сусанин совершил в этих местах свой патриотический подвиг. Колокольня, взметнувшаяся на окраине села, гордо возвещала – не такое уж здесь богом забытое место! Алексей Кондратьевич ощутил это ещё и по особому аромату мартовского воздуха, в котором тонуло сонное село. И что там за хлопотливая возня? Грачи, возбуждённые робким ободряющим теплом, бросились вносить свой скромный вклад в разбег нового витка жизни. Проворные пернатые галдят, суетятся, сооружая на неказистых берёзах колыбели для будущего своего потомства. Очарование птичьего созидания выглядит особенно трогательно на фоне затаившихся скучных людских жилищ и оцепеневшей за время долгой зимы равнины, простирающейся до самого горизонта.

В ярославской мастерской Саврасова на небольшом холсте стало вырисовываться поэтичное молвитинское впечатление. Работа была закончена уже в Москве, в Первопрестольную Саврасовы вернулись в начале мая 1871 года. У картины было уже название, такое же неловкое и смущённое, как и её автор: «Вот прилетели грачи». Павел Третьяков, имевший обыкновение регулярно посещать мастерские художников, сразу оценил поразительную трепетную новизну саврасовского холста и купил его не раздумывая. За «Грачей» (как потом стали называть картину в художественном мире) он заплатил щедро, что пришлось весьма кстати в сложном положении живописца.

В Ярославле случилось не только чудо вдохновения. В этом городе произошло несчастье: Алексей Кондратьевич и Софья Карловна потеряли своего последнего ребёнка. Их дочка появилась на свет очень слабенькой и вскоре после рождения умерла. Малютку похоронили на высоком волжском берегу. Позднее безутешный отец нарисовал это горестное место.

Умница Крамской, познакомившись с шедевром Саврасова на 1-й Передвижной выставке, чутко подметил, что это произведение – не просто картина природы, а пейзаж, у которого есть душа. И среди пейзажей, наделённых душой, ему была уготована честь стать одним из самых восхитительных. На своих чёрных крыльях саврасовские грачи вознесли пейзаж в русской живописи до уровня, ничем по значимости не уступающего социальной тематике. «В 1871 году, – писал Александр Бенуа, – картина Саврасова была прелестной новинкой, целым откровением, настолько неожиданным, странным, что тогда, несмотря на успех, не нашлось ей ни одного подражателя… Зато в конце 80-х годов, когда лучшие силы