Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

Великой, российской императрицей, «во славу государства Российского». Через несколько десятилетий после его возведения, в начале осени 1812 года, в Москву вторгся Наполеон со своим воинством. Французская Великая армия, в которой служило много христиан-поляков, итальянцев, так же как и немцев, испражнялась в кремлевских православных церквях и упражнялась в стрельбе по святым иконам. После того как русские своими хитрыми приемами сопротивления довели оккупантов до голода, Наполеон, собираясь отступать, приказал взорвать Кремль. Сильный дождь погасил фитили, уменьшив ущерб, но взрывами все-таки были разрушены часть стены и несколько башен. Сенатский дворец пострадал от огня.

Кремль, подвластный Сталину, тоже пережил вторжение, хотя и не такое, какого он давно боялся. Вдоль длинных, покрытых красными коврами коридоров, ведущих к его «Уголку», была расставлена армия часовых. «Заметили, сколько их там стоит? — спросил однажды Сталин у одного военачальника. — Идешь каждый раз по коридору и думаешь: кто из них? Если вот этот, то будет стрелять в спину, а если завернешь за угол, то следующий будет стрелять в лицо». Этот военачальник, адмирал Иван Исаков, получивший при рождении имя Ованес Исаакян, был армянином, имевшим кавказские корни, подобно Сталину, но и его, как и всех остальных, ошарашивала такая сверхподозрительность[5205]. На самом деле никто никогда всерьез не пытался убить Сталина. Но к этому «стальному человеку», этому, по словам национального казахского поэта, «учителю Вселенной», который был «глубже, чем океан, выше, чем Гималаи, светил ярче солнца», издалека подкрадывался бывший австрийский капрал и маляр. Вдвоем они являли собой разительный контраст: Гитлер — недисциплинированный «художник», Сталин — вышколенный семинарист; Гитлер — антисемит и немецкий националист, Сталин — марксист-ленинец и русский великодержавный националист. Впрочем, источником геополитического конфликта служили не только личные различия между ними, но и различия между их странами в том, что касалось истории и географии, а также различия в государственных системах[5206].

Гитлер добился значительных успехов в начале Второй мировой войны. Он аннексировал свою родную Австрию, чешские земли, большую часть Польши и кусочек Литвы, построив Большую Германию, создания которой в 1871 году, во время войн за объединение Германии, сознательно избегал Отто фон Бисмарк (считавший, что существование Австро-Венгрии необходимо для равновесия сил). Войска Гитлера захватили Норвегию, Данию, Нидерланды с Бельгией, Балканы и Северную Францию. Перед фюрером склонились французский лев Первой мировой войны маршал Филипп Петен (возглавивший формально независимую, оставшуюся после капитуляции часть Франции — Вишистское государство) и другие вассалы, включая румынского кондукэтора (Йона Антонеску), «Его Высочество» регента сухопутной Венгрии (адмирала Миклоша Хорти), правителя Словакии (католического священника Йозефа Тисо), марионеточного вождя фашистской Хорватии (Анте Павелича), царя Болгарии (Бориса III), президента Финляндии и итальянского дуче, не говоря уже об испанском генералиссимусе. Фактически фюреру подчинялась вся Европа от Ла-Манша до советской границы, так как только Швеция и Швейцария оставались нейтральными, да и те экономически сотрудничали с нацистской Германией. Правда, упрямые британцы по-прежнему отказывались примириться с ним, но Лондону никогда бы не удалось покончить с господством Берлина на континенте. При этом у Гитлера был заключен пакт о ненападении со Сталиным. Вправду ли он собирался рискнуть и напасть, поставив на карту все свои завоевания? Не забыл ли он о печальном опыте Наполеона? В 1812 году, имея окно перед наступлением русской зимы, Наполеон начал войну 24 июня.

* * *

День 21 июня выдался чрезвычайно душным, и главный помощник Сталина Александр Поскребышев был мокрым от пота, несмотря на открытое окно, за которым поникли неподвижные листья на деревьях[5207]. Поскребышев, сын сапожника, как и деспот, которому он служил, занимал приемную, через которую приходилось проходить всем посетителям, и все они неизменно засыпали его вопросами: «Зачем вызывали?», «Какое настроение [у Сталина]?», на которые Поскребышев лаконично отвечал: «Узнаете». Он был незаменимым человеком: отвечал на телефонные звонки и разбирал груды документов в полном соответствии с предпочтениями Сталина. Однако в 1939 году Сталин позволил Берии арестовать любимую жену Поскребышева как троцкистку. (Берия прислал в подарок двум их маленьким дочерям большую корзину фруктов, а затем убил их мать[5208].) Сейчас Поскребышев сидел за столом под фотографией моложавого Сталина в буденовке с красной звездой и пытался охладиться бутылкой нарзана. По приказанию Сталина около двух часов дня он позвонил генералу Ивану Тюленеву, командующему Московским военным округом. Вскоре генерал услышал в трубке глуховатый голос Сталина, спрашивавшего: «Товарищ Тюленев, как обстоит дело с противовоздушной обороной Москвы?» После короткого доклада Сталин сказал: «Учтите, положение неспокойное, и вам следует довести боевую готовность войск противовоздушной обороны Москвы до семидесяти пяти процентов»[5209].

Поскребышев выложил на стол Сталину очередную разведсводку, доставленную фельдъегерем. Почти все эти сводки были не похищенными документами, а пересказом слухов. Посол Майский, хотя его и ознакомили с британскими данными о сосредоточении германских сил (он не знал этого, но почти все они были добыты путем перехвата и расшифровки немецких сообщений), писал в Москву (21.06), что он говорил Криппсу: «Как и прежде, я считаю нападение Германии на СССР маловероятным»[5210]. Однако посол Деканозов, тоже знакомый с кремлевской точкой зрения и последствиями, ожидавшими тех, кто ей противоречил, под впечатлением сообщений, полученных от лучших советских шпионов, в конце концов написал из Берлина, что германские действия указывают на неминуемое вторжение[5211]. Сталин, судя по всему, решил, что его берлинскому послу скармливают дезинформацию британские агенты, и заявил, что Деканозов «не такой уж умный человек, чтобы разобраться в этом»[5212].

Макс Клаузен передал из Токио (21.06) еще одну радиограмму от Зорге, на этот раз составленную днем ранее: «Германский посол в Токио Отт сказал мне, что война между Германией и СССР неизбежна»[5213]. Сроки нападения в депеше не указывались. В глазах Сталина вопрос состоял не в том, неизбежна ли война с нацистским режимом, а в том, неизбежна ли она в этом году[5214]. На его столе накапливались десятки и десятки предупреждений о вторжении, но почти все его предполагаемые сроки, включая не менее 14 точно указанных, уже миновали. Они находились в диапазоне от самых ранних, таких как «март 1941 г». (из сообщения от 29.12.1940), «20 мая», «апрель или май», «6 апреля», «20 апреля», «между 15 мая и 15 июня», до более поздних: «либо в мае, либо после победы над Англией», «не сегодня и не завтра», «18 мая», «25 мая», «в конце мая», «летом 1941 г. до уборочной кампании», «в начале июня», «не позже 15 июня», «около 15 июня», «15 июня» и «15–20 июня». Единственными оставшимися вариантами были