Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

отважится на завоевание Советского Союза, — сами японцы отказались от такой попытки, после того как были разбиты на Халхин-Голе Красной армией, превосходившей их вооружением и тактикой[5174]. Британские власти имели в своем распоряжении единственную в своем роде, безупречную разведку, но и до них крайне медленно доходило, что Гитлер затеял не кампанию устрашения и шантажа, а полноценное вторжение[5175]. Еще 31 мая 1941 года сотрудники Британской шифровальной школы, еще раз изучив данные, полученные путем перехвата немецких сообщений, в конце концов пришли к выводу, что переброска войск по железным дорогам в восточном направлении — не просто блеф. Однако ни военное министерство, ни Министерство иностранных дел не исключали, что в последний момент будет заключена односторонняя германо-советская сделка (по их мнению, то, что в Москве явно не ведутся никакие советско-германские переговоры, должно было означать, что такие переговоры ведутся в Берлине, благодаря чему Сталин может скрыть их от собственных подчиненных). 7 июня была перехвачена депеша с изложением боевых порядков люфтваффе на советском фронте: это означало, что война неизбежна, и эксперты расценили, что роль главных плацдармов сыграют Польша и Восточная Пруссия[5176]. «Все имеющиеся у меня источники, включая ряд наиболее надежных, указывают на то, что неминуемо грандиозное германское нападение на Россию», — писал Черчилль Рузвельту (14.06)[5177]. Копия этого письма попала в НКГБ[5178].

Однако британские должностные лица никак не могли отказаться от идеи об ультиматуме, который позволит Гитлеру победить, не начиная войны, хотя высказывались сомнения в том, что Сталин пойдет на требуемые от него уступки, в чем бы они ни заключались[5179]. Англичане могли позволить себе ошибаться; Сталин — нет. 15 июня — когда, по сведениям Шелиа (Арийца) из Берлина, Зорге (Рамзая) из Токио и других источников, должна была начаться война — прошло без происшествий. В тот день Риббентроп наказал своим послам в столицах союзных Германии стран — в Риме, Будапеште, Токио — уведомить соответствующие правительства, что Германия намеревается «самое позднее в начале июля внести полную ясность в германо-русские отношения и при этом предъявить определенные требования». Эта директива сразу же была доведена до сведения Сталина[5180]. В депеше, составленной в тот же день (и переданной два дня спустя), Зорге сообщал: «Германский курьер… сказал военному атташе, что он убежден, что война против СССР задерживается, вероятно, до конца июня. Военный атташе не знает — будет война или нет»[5181].

16 июня Тупиков (Арнольд) из военной разведки передал из Берлина новое сообщение от лучшего советского шпиона, Арийца, по словам которого в германском верховном командовании речь шла уже о «22–25 июня»[5182]. Тогда же, 16 июня, берлинский резидент НКГБ Амаяк Кобулов (Захар) передал полученные от Старшины сведения о том, что «все военные мероприятия для нападения на СССР полностью подготовлены и удар можно ожидать в любое время». Старшина ничего не сообщал об ультиматуме (пятью днями ранее он все еще писал в своем донесении о его возможности).

В том, что касается подробностей грядущего нападения, сообщалось, что немецкие самолеты первым делом разбомбят московские заводы, выпускающие детали для самолетов, — однако, как было известно Сталину, эти заводы находились вне пределов досягаемости германской авиации. Также в донесении указывалось, что в министерстве авиации «заявление ТАСС в Москве воспринято весьма иронически. Заявляют, что это их не интересует и вообще мало имеет значения». Помимо этого, «в Министерстве хозяйства говорят, что на собрании хозяйственников, предназначенных для „оккупированной“ территории СССР… выступил также [Альфред] Розенберг, заявивший, что понятие „Советский Союз“ должно быть стерто с географической карты»[5183]. Фитин переслал эту сводку Меркулову. «В ночь с 16 на 17 июня мне в кабинет позвонил нарком, — вспоминал Фитин, — и сказал, что к часу ночи я вызван к И. В. Сталину».

У себя в «Уголке» Сталин не пригласил никого из собравшихся садиться. Фитин увидел у него на столе стопку донесений разведки, причем наверху лежало его собственное последнее донесение. Пока он докладывал, деспот ходил взад-вперед по кабинету. Затем, раздраженно сетуя на дезинформацию в донесениях о неминуемой войне, Сталин приказал им всем возвращаться к себе и еще раз проверить все сообщения от Корсиканца и Старшины[5184]. «Несмотря на нашу осведомленность и твердое намерение отстаивать свою точку зрения на материалы, полученные Управлением, мы еще пребывали в состоянии определенной возбужденности, — впоследствии вспоминал Фитин. — Это был вождь партии и страны с непререкаемым авторитетом. А ведь могло случиться и так, что Сталину что-то не понравится или в чем-то он усмотрит промах с нашей стороны, и тогда любой из нас может оказаться в весьма незавидном положении»[5185]. Сталин в самом деле был крайне рассержен. «Т-щу Меркулову, — написал он зеленым карандашом на сопроводительной записке наркома, приложенной к донесению Фитина, — можете послать ваш „источник“ из штаба герм. авиации к еб-ной матери. Это не источник, а дезинформатор»[5186].

* * *

Когда Криппс уезжал из Москвы в Лондон, нацистские функционеры опасались худшего: что в ходе этой поездки будут уточнены последние детали британо-советского соглашения[5187]. Беспокойство Германии свидетельствовало о большом потенциале такого варианта, который так и не прельстил Сталина. В свою очередь, Криппс на заседании британского правительства 16 июня все еще ожидал, что Германия предъявит СССР ультиматум, хотя это никогда не входило в намерения Гитлера[5188]. Впрочем, ознакомившись с перехваченными немецкими донесениями, Криппс изменил свою точку зрения. Он встретился с советским послом, и после их разговора Майский записывал в дневнике (18.06): «Гитлер не может броситься в последний решительный бой против Англии до тех пор, пока не ликвидирована потенциальная угроза для Германии с востока. Красная армия — серьезная сила, и в 1942 году, когда все дефекты, обнаруженные финской кампанией, будут изжиты, для германской атаки на СССР будет уже поздно… Криппс убежден, что он [Гитлер] ударит. Больше того, Криппс располагает абсолютно достоверной информацией, что именно таковы планы Гитлера… Члены брит[анского]пра[вительства], с которыми Криппс беседовал, считают, что прежде, чем атаковать СССР, Гитлер поставит нам определенный ультиматум. Криппс с этим не согласен. Гитлер просто нападет на нас без всякого предупреждения, потому что он заинтересован не в том или ином количестве продовольствия, сырья и т. п., которое он хотел бы получить от СССР, а в разгроме самой страны, в уничтожении Красной армии»[5189].

18 июня генерал Кестринг, зная, с каким нетерпением Гитлер ожидает известий о всеобщей мобилизации в СССР (которая могла бы послужить для него удобным предлогом), тем не