Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

считался человеком, особенно близким к фюреру, так как в его ведении находилась церемониальная сторона работы канцелярии[5109]. Мейснер, человек старой школы, говорил по-русски, в свое время довольно долго пробыв в России, и начиная с середины мая Деканозов встречался с ним примерно раз в неделю — всего четыре раза. Они беседовали об Ираке, Иране и Турции, словно войска вермахта, развернутые в Восточной Европе, собирались атаковать британские позиции на Ближнем Востоке. «Отто Мейснер быстро стал нашим лучшим другом, — вспоминал Бережков, работавший в советском посольстве при Деканозове. — Мейснер, такой же низкорослый и коренастый, приходил к послу на обед несколько раз в месяц; сгорбившись в кресле над кофе с коньяком, он „доверительно“ сообщал хозяину, что в канцелярии составляются важные предложения для грядущей встречи Гитлера со Сталиным»[5110].

Начиная примерно с 25 мая пошли разговоры о том, что в Германии шьются советские флаги к предстоящему визиту главы Советского государства в Берлин. «Распускаемые нами слухи о вторжении в Англию производят свое действие, — писал на следующий день в дневнике Геббельс. — В Англии царит крайняя нервозность. Что касается России, мы в состоянии организовать лавину ложных сведений. За границей благодаря газетным уткам уже никто не знает, где правда, а где ложь. Именно такая атмосфера нам нужна»[5111]. Как сообщала Риббентропу немецкая разведка, многие представители берлинского дипломатического корпуса были убеждены, что Германия и СССР уже заключили секретное соглашение и войны не будет[5112]. В «Правде» (25.05) была напечатана сатирическая статья о самых диких слухах среди иностранных дипломатов.

Тогда же, 25 мая, в распоряжении Сталина оказался поразительный доклад из Берлина, где Берлингс («Лицеист») поведал Амаяку Кобулову, что, хотя на советской границе сосредоточено от 160 до 200 немецких дивизий, «война между Советским Союзом и Германией маловероятна, хотя она была бы очень популярна в Германии, в то время как нынешняя война с Англией не одобряется населением. Гитлер не может идти на такой риск, как война с СССР, опасаясь нарушения единства национал-социалистической партии». Лицеист пустил «утку» о том, что «Гитлер рассчитывает, что Сталин станет в связи с этим более сговорчивым и прекратит всякие интриги против Германии, а главное, даст побольше товаров, особенно нефти». Но что самое примечательное, в связи с мнимыми советскими планами перевести правительство вглубь страны Лицеист разбавил угрозы причудливой оливковой ветвью мира: «Германский план войны с Советским Союзом разработан самым детальным образом. Максимальный срок войны 6 недель. За это время Германия овладела бы почти всей европейской частью СССР, но правительства в Свердловске не трогала бы. Если Сталину после этого удалось бы спасти социалистический строй в остальной части СССР, то Гитлер этому не мешал бы»[5113].

Даже самые яркие достижения советской разведки превращались в палку о двух концах. Во главе контрразведки НКГБ стоял Петр Федотов (г. р. 1900), сын дирижера оркестра, получивший огромный опыт борьбы с чеченскими повстанцами на Северном Кавказе и переведенный в Москву в конце 1937 года, когда нужно было заполнять вакансии, созданные террором. Объектом его усилий стало немецкое посольство со штатом до 200 человек, включая 20 подчиненных военного атташе генерала Эрнста Кестринга, почти в совершенстве владевшего русским языком и много ездившего по стране; от глаз этого талантливого наблюдателя не могли укрыться ни боевой потенциал Красной армии, ни состояние советской военной промышленности, ни советские мобилизационные мероприятия[5114]. Кестринг жил в одноэтажном особняке в Хлебном переулке, 28, по-видимому, считая его безопасным местом (НКГБ не мог разместить в соседних квартирах микрофоны, как он обычно делал). Во время одной из его отлучек люди Федотова под предлогом ремонта водопровода сумели прорыть довольно длинный подземный ход от соседнего здания, проникли через него в подвал особняка, а затем и в кабинет Кестринга, вскрыли его сейф, сфотографировали его содержимое и установили подслушивающие устройства, после чего уничтожили все следы своего пребывания[5115]. Это позволяло НКГБ подслушивать переговоры немцев с союзниками (итальянцами, венграми, финнами, японцами, словаками) и делать их записи, которые отправлялись прямо к Меркулову, а от него — на стол к Сталину[5116]. 31 мая 1941 года Федотов, насколько известно, проиграл для Сталина запись разговора Кестринга со словацким послом: «Что нам сейчас нужно — устроить провокацию того или иного рода. Нужно устроить убийство какого-нибудь немца и тем самым развязать войну»[5117].

Подобный треп делал еще более весомой потребность в том, чтобы не создавать для немцев casus belli, однако, несмотря на желание военного атташе как-то отличиться, Гитлеру для вторжения не требовались подобные провокации. «Переброска войск в соответствии с мобилизационным планом проходит успешно, — писал в дневнике генерал Гальдер (30.05). — Фюрер решил, что дата начала операции „Барбаросса“ остается той же — 22 июня»[5118].

Поток посетителей

Рихард Зорге (Рамзай) в соответствии с давно полученным от советских властей разрешением передавал информацию, добытую им в японских правительственных кругах, и немцам[5119]. Он произвел на немецкого посла такое впечатление своей осведомленностью в японских делах (источником которой был его тайный контакт в правительстве, Одзаки), что Отт выдал ему шифры, использовавшиеся в переписке с Берлином, и это позволило Зорге узнать все, что было известно посольству о планах Гитлера[5120]. Однако посольство получало известия из Берлина с запозданием (дипломатическую почту перестали пересылать по Транссибу, через советскую территорию) и, что более важно, туда не поступали сведения о «Барбароссе» из первых рук. Наоборот, Риббентроп и его министерство иностранных дел преднамеренно дезинформировали Отта. Что касается депеш Зорге, то они контрабандой переправлялись через границу, будучи переснятыми на микропленку, или передавались в СССР по намного более быстрому каналу — по радио в Хабаровск, при помощи опытного радиста-коротковолновика Макса Клаузена, осевшего в Японии немецкого коммуниста, собственноручно построившего передатчик. Клаузен сам шифровал сообщения, используя одноразовые шифры (для их расшифровки использовался секретный случайный ключ), — фактически их было невозможно взломать, но работа с ними отнимала много времени. К тому же Клаузен, по-видимому, передавал лишь около половины донесений, и Зорге не знал об этом. Наконец, Клаузен еще и содержал светокопировальную мастерскую, которая приносила ему доход, и вдобавок у него начались проблемы с сердцем, он усомнился в марксизме-ленинизме и возмущался высокомерием Зорге и его невежеством[5121].

В отличие от донесений Зорге о Японии, основывавшихся на непосредственном знакомстве с решениями правительства, источником его донесений о Германии служили главным образом слухи и домыслы[5122]. В начале мая 1941 года Клаузен отправил радиограмму (бессмысленный