Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

организовать еще фронт и взаимодействие родов войск». Тимошенко и Жуков просили у Сталина разрешения под предлогом учений провести всеобщую скрытую мобилизацию и сосредоточить силы ближе к границе, ускорить строительство железных дорог и производство оружия и форсированными темпами строить новые пограничные укрепления[5096].

Превентивный удар представлял собой логичное продолжение советской военной доктрины: если Красная армия собирается перейти в контрнаступление сразу же после отражения первой атаки противника, то почему бы вообще не предотвратить эту атаку «внезапным ударом»?

Энергичный Жуков составлял крепкую пару с тяжеловесом Тимошенко, еще одним ветераном Гражданской войны и Первой конной армии, в присутствии которого он мог позволить себе известную откровенность при условии, что разговор будет происходить вдали от ушей их охраны, водителей, поваров и прислуги, которые по приказу Берии вели за ними пристальную слежку. «Идея предупредить нападение Германии, — говорил Жуков собеседнику, — появилась у нас с Тимошенко в связи с речью Сталина 5 мая 1941 года… в которой он говорил о возможности действовать наступательным образом»[5097]. Также Жуков вспоминал, что они с Тимошенко не поставили на плане превентивного удара своих подписей в оставленном для этого месте, решив предварительно обсудить его со Сталиным. Во время их часового разговора со Сталиным, состоявшегося 19 мая, Сталин, как рассказывал Жуков, нервно постукивал трубкой по затянутому сукном столу. «Но он прямо-таки закипел, услышав о предупредительном ударе по немецким войскам, — вспоминал Жуков, добавляя, что Сталин рявкнул: — Вы что, с ума сошли, немцев хотите спровоцировать?»[5098] По мнению Молотова, присутствовавшего при этом, Сталин, вероятно, опасался, что советский удар спровоцирует вступление Англии и даже США в войну против СССР на стороне Германии; как минимум в свете миссии Гесса деспот предполагал, что советское нападение на Германию заставит Лондон примириться с Берлином, развязав тому руки на востоке[5099].

В ходе этого разговора Сталин назвал свою речь, произнесенную 5 мая (еще до перелета Гесса), попыткой «подбодрить присутствующих, чтобы они думали о победе, а не о непобедимости немецкой армии, о чем трубят газеты всего мира, — вспоминал Жуков. — Так вот была похоронена наша идея о предупредительном ударе»[5100]. На самом деле в плане не указывалась точная дата начала войны, и он не содержал призыва к немедленному превентивному удару: общая величина немецких сил в нем оценивалась цифрой в 284 дивизии, однако указывалось, что поблизости от границы сосредоточено только 120 из них — это число не слишком расходилось с предыдущими оценками[5101]. Более того, осуществимость этого плана оставалась крайне сомнительной. Александр Запорожец, начальник армейского Управления политической пропаганды, после инспекционной поездки писал Сталину: «Большинство войск, размещенных в укрепленных районах на нашей западной границе, не являются боеготовыми»[5102]. По-видимому, Тимошенко, Жуков, Ватутин (назначенный главным заместителем Жукова) и Василевский (оперативное управление) полагали, что после дальнейшей интенсивной подготовки им удастся нанести до абсурдного амбициозный превентивный удар, несмотря на отсутствие у них опыта проведения операций в таких масштабах, низкий уровень организационной сплоченности и подготовки Красной армии и мешанину имевшегося у нее устаревшего и современного (но неопробованного) вооружения. При этом тяжелые проблемы с логистикой и низкая пропускная способность железных дорог крайне затрудняли даже более постепенное развертывание Красной армии[5103].

Чтобы обеспечить готовность к нападению, сколько-нибудь близкую к той, которая предполагалась в плане превентивного удара, Красной армии требовалось много месяцев самой интенсивной подготовки, причем начинать ее следовало немедленно[5104]. Так или иначе, Сталин не дал согласия ни на всеобщую мобилизацию, ни на сосредоточение сил, необходимые для превентивного удара. Не проводилось и воздушной разведки немецких позиций, служивших целью удара[5105]. Деспот не желал отказываться от идеи передовой обороны и контрнаступления, однако он полагал, что всеобщая мобилизация сделает войну неизбежной, не оставив ему возможности урегулировать конфликт дипломатическими методами и путем проволочек. Если Гитлер не был настолько безумен, чтобы по своей воле начать войну на два фронта — о чем часто говорил Сталин, — то фюреру перед нападением на СССР пришлось бы договариваться о сепаратном мире с Англией. Именно поэтому Сталин отчаянно стремился узнать подробности «мирных предложений» Гесса. В конце концов, деспот мог предложить Германии собственные условия, а Гитлер как человек умный пожелал бы выяснить, что он может получить от каждой из сторон, прежде чем делать выбор. Но даже если бы нацисты сделали ошибку, добровольно открыв второй фронт, Сталин полагал, что немецкому нападению предшествовали бы требования новых обширных уступок, переговоры о которых по воле Сталина могли бы сильно затянуться.

Тем не менее, как ни странно, военный план от 15 мая выполнялся почти полностью, за исключением превентивного удара. Сталин вызывал Тимошенко и Жукова к себе в «Уголок» 10 и 12 мая, а 13 мая Генштаб смог отдать приказ о развертывании у западных рубежей резервов из глубины страны — четырех армий (28 стрелковых дивизий) из Уральского, Приволжского, Северо-Кавказского и Забайкальского военных округов — к 10 июля, причем в дальнейшем планировалось перемещение новых частей[5106]. Также Сталин позволил Тимошенко и Жукову начать в приграничных военных округах выполнение «планов прикрытия», позволявших произвести скрытое сосредоточение войск[5107]. Сталин разрешил выполнять утвержденный военный план 1940 года — мощный хук слева ниже Припятских болот в случае нападения вермахта. В результате Советский Союз был так же уязвим для глубокого проникновения германских войск, как и неспособен к нанесению превентивного удара.

Подтверждено: дезинформация

14 мая Зевс сообщал из Софии о дальнейшем сосредоточении немецких дивизий. 17 мая, за две недели до начала советских военных учений — о которых было объявлено публично, — Сталин закрыл немцам доступ на свои военные заводы, а уже на следующий день в московском Государственном историческом музее состоялось торжественное открытие выставки «Отечественная война 1812 года», посвященной победе над Наполеоном. 19 мая Дора докладывала из Цюриха об окончательном утверждении нацистских планов нападения. На следующий день о скором нападении сообщал и Экстерн из Хельсинки. Марс 23 мая докладывал из Бухареста, что «американский военный атташе в Румынии сказал словаку [словацкому послу], что немцы выступят против СССР не позднее 15 июня»[5108].

Множились слухи о секретных переговорах. Деканозов после третьего завтрака с Шуленбургом уехал в Берлин (он прибыл туда 14 мая), но там никак не мог получить аудиенции у Риббентропа. Посол попытался завоевать благосклонность Отто Мейснера, который заведовал канцелярией президента на протяжении всего существования Веймарской республики, остался на этой должности и после того, как главой государства стал Гитлер, и