Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

менее снова сообщал в Берлин правду: в Советском Союзе сохраняется спокойствие[5190]. Сталин видел мир в самых мрачных красках: в его представлении в нем властвовали невидимые зловещие силы, повсюду скрывались враги и никому нельзя было доверять. Но сейчас, перед лицом самого мощного вызова, брошенного ему за всю его жизнь, его патологическая подозрительность сработала против него. За событиями первых месяцев 1941 года он усматривал две игры: попытки англичан втянуть его в войну с Гитлером и попытки немцев запугать и шантажировать его. Но в реальности ни той, ни другой игры не велось. По иронии судьбы активное проникновение в германские секреты силами убежденных агентов-антифашистов благодаря умелой германской кампании дезинформации и недоверчивости Сталина оказалось очередным оружием в руках нацистов. Разумеется, деспот был далеко не одинок в своих заблуждениях. Но в этом и заключалась величайшая ирония: даже если бы он был способен различить сигнал посреди шума, это все равно бы ему не сильно помогло. Сталин позволил немцам собственноручно убедиться в том, что его усилиями была создана армия колоссальных размеров, оснащенная новейшим вооружением. Однако нацеленность Красной армии на передовую оборону — ключевой момент советской военной доктрины, которую полностью разделяли и Сталин, и верховное командование, — означала, что заранее предполагалось глубокое проникновение германских сил на советскую территорию. Эта сильнейшая уязвимость сохранялась даже в случае превентивного советского удара[5191]. Впрочем, при всем при том на третьей неделе июня у Сталина сохранялась еще одна возможность — и это вызывало тревогу у Гитлера.

Кода. «Уголок», суббота, 21 июня 1941 года

Ясно лишь одно: нас ожидает либо битва колоссальных масштабов между Третьим рейхом и Советской империей, либо случай самого грандиозного шантажа во всемирной истории.

Вильгельм Ассарассон, шведский посол в Москве, телеграмма в Стокгольм, 21.06.1941[5192]

Неожиданно обратившись ко мне на «ты», он сказал: «Никогда не теряй связи с русским императором, конфликт с ним нам не нужен».

Предсмертные слова кайзера Вильгельма I в пересказе Отто фон Бисмарка[5193]

Сталин своими обычными небольшими шагами ходил взад-вперед по кремлевскому кабинету, сжимая в здоровой руке трубку. Была суббота 21 июня 1941 года. Предыдущей ночью он после полуночи поужинал на своей Ближней даче в кунцевском лесу и вернулся в Кремль уже после полудня[5194]. Из его кабинета в бельэтаже построенного при Екатерине Великой Сенатского дворца можно было увидеть весь мир, по крайней мере сталинский мир. На протяжении долгих лет многие партийные боссы, директора предприятий, военачальники и сотрудники советской тайной полиции, ученые и артисты, удостоенные там аудиенции, предполагали, что Сталин ходит по кабинету, чтобы сдержать свои бурные эмоции или, наоборот, заставить понервничать тех, кто находился рядом с ним. Всегда только он один был на ногах, шагая взад и вперед, подходя сбоку к тем, кто говорил или только что замолчал, и глядя им в глаза или в спину. Только самые близкие к Сталину люди знали, что он почти постоянно испытывает боль в суставах ног, возможно, генетически обусловленную и ослабевавшую, когда он ходил[5195]. Он прогуливался и по Кремлю, между Сенатом и Арсеналом, обычно в одиночку, трогая листья на деревьях и распугивая ворон. (А за ним шла охрана и убивала птиц[5196].) Почти непрерывное движение, в котором находился Сталин, было похоже на вихрь носившихся в его голове мыслей. Он уже целый год, особенно после ошеломляющей победы немцев над Францией в июне 1940 года, жил в состоянии невыносимого напряжения[5197].

«Правда» (21.06) сообщала, что только что завершился двухдневный пленум туркменского ЦК, посвященный вопросам хлопководства. Также газета критиковала Сталинградский тракторный завод, не выпустивший ни одного топора, ни одной сковородки из заказанных десятков тысяч, призывала собрать урожай хлеба без потерь и хранила молчание в отношении того, почему из немецкого посольства эвакуируют персонал, а также вывозят картины, старинные ковры и серебро[5198]. В свою очередь, НКГБ докладывал о массовом исходе немцев, а также о том, что итальянское посольство тоже получило приказ эвакуироваться[5199]. Разведданные, предупреждавшие о грядущей войне титанических масштабов, приходили отовсюду. Как докладывал из Софии (21.06) советский агент Павел Шатев (Коста), македонский сепаратист, немецкий эмиссар сказал представителю союзной Болгарии, что «военное столкновение ожидается 21 или 22 июня»[5200]. Чжоу Эньлай по каналам Коминтерна передавал, будто бы Чан Кайши «упорно заявляет, что Германия нападет на СССР, и намечает даже дату — 21.06.41!» — и это сообщение побудило Димитрова тем утром позвонить Молотову. «Положение неясно, — сказал ему Молотов. — Ведется большая игра. Не все зависит от нас»[5201].

Сталин ликвидировал частную собственность и взвалил на себя ответственность за советские аналоги Вашингтона, Уолл-стрит и Голливуда вместе взятые, вследствие чего в этой системе чрезмерного деспотизма все было завязано на одного человека. Он жаловался на усталость, особенно к концу своих длинных рабочих дней, и страдал от бессонницы, что никогда не признавалось публично, но в полной мере проявлялось в окончательном переходе подчинявшихся ему многочисленных функционеров на ночной режим работы. Лишь немногие приближенные знали об одолевавших его воспалениях и многодневных лихорадках. За границей ходили слухи о его проблемах со здоровьем, и он давно перестал прибегать к услугам иностранных врачей, однако в узком кругу русских врачей были прекрасно известны все его болезни и телесная неполноценность, включая едва двигавшуюся левую руку, толстые, бесцветные ногти на правой ноге и два сросшихся пальца на левой ноге (согласно традиционному русскому поверью, признак связи с адскими силами). Сталин подолгу отказывался подвергаться медицинскому осмотру и перестал принимать выписывавшиеся ему лекарства из кремлевской аптеки[5202]. Обслуга уже не приносила ему обеды из кремлевской столовой, готовя пищу у него в квартире и в его присутствии снимая пробу со всех блюд. И все равно Сталина то и дело подводил желудок. Он регулярно страдал от приступов диареи[5203].

Уже пятый год подряд, с тех пор как он принял в отпуске решение вмешаться в испанские события, он не планировал уехать в свое убежище в Сочи. Юные пионеры разъезжались по летним лагерям, в Химках, поблизости от столицы, намечалось открытие нового водного стадиона. Афиши извещали о грядущих выступлениях в московском летнем театре «Эрмитаж» Леонида Утесова и его джаза, чьи чудесные мелодии могла насвистывать вся страна, от Балтики до Тихого океана[5204]. А Сталин все ходил и ходил по своему кабинету в здании Сенатского дворца, выстроенного немкой Екатериной