Лабиринт - Яэко Ногами

сомневаться в том, что она скажет. Он должен думать только о выполнении своего замысла. Если бы его любовь к ней стала для него препятствием, это причинило бы ей только горе... И, несомненно, она стала бы молиться о том, чтобы он спас Чэна и вместе с ним благополучно бежал куда-нибудь из этого страшного места. Когда он говорит, что Марико молится,— это надо понимать буквально:: она и в самом деле молится, преклонив колена, и у нее есть бог, перед которым она осеняет себя крестным знамением. Сейчас Сёдзо воспринимал это как некое удивительное, только что сделанное открытие.

Дело не в том, что он забыл ее письмо. Как жаль, что он не сохранил его! Вернувшись из К., он не раз раскаивался в том, что с перепугу сжег его перед отъездом. Но огонь в бане превратил в пепел лишь клочки бумаги. А все, что было написано, он помнит слово в слово. Не забыл он даже и того, что среди иероглифов, которые Марико писала как школьница и гораздо хуже, чем европейские буквы, попадались такие, которые она всегда пишет с ошибками. Кроме того, он и сам не заметил, как это случилось, ее вера больше не вызывала у него ни возмущения, ни того пренебрежительного отношения, какое было вначале. Возможно, что ее вера в христианского бога, связанная, как она сама об этом открыто писала, с воспоминаниями о статуе богоматери, стоявшей на школьном дворе, это всего лишь сказка, созданная ею. Однако все ли верующие одинаково верят, если они даже верят в одного и того же бога? Особенно те из них, кто ищет бога вне установленных христианских канонов, вне рамок официальной церкви. Наверно, эти люди веряткаждый по-своему, в зависимости от того, что их побуждает искать бога. И эта вера не есть нечто заимствованное или навязанное извне, она вытекает из внутренних убеждений человека; поэтому можно согласиться, что и у Марико есть своя, присущая только ей, форма веры. К такому заключению пришел Сёдзо. Но, конечно, ее вера — это ее личное i убеждение, с которым ничего общего не имеют его убеждения. Только из любви к Марико, только потому, что она искренне верит, он мирится с этим и оставляет ее в покое, ему самому эта вера не нужна. Так рассуждал до сих пор Сёдзо.

Но теперь его мысли приняли другое направление. Он начинал возлагать надежды на ту новую душевную опору, которую обрела жена. Покровительство, оказываемое ей дядей и тетей, скоро будет ей не нужно. Чем они в состоянии будут помочь, когда, может быть, все, что сейчас существует: города, дома, люди будут разрушены, сожжены, разбросаны, кто куда, все превратится в пепел и прах. Все будет потеряно. И мысль о том, что даже в это страшное время только у одной Марико будет такая могучая опора, как ее вера, вселяла в Сёдзо спокойствие, какого он раньше не знал. Прошу тебя, опирайся на нее и выдержи! Из-под тяжелых колес истории восстанет новая Япония, полная жизненных сил. Держись твердо и выдержи до того дня, когда я вернусь, и мы, взявшись за руки, сможем вместе пойти вперед — навстречу светлому будущему!—мысленно взывал Сёдзо к жене. Он не сознавал того, что благодаря Марико и сам стал уповать на то, на Что уповала она. Вот так по пути в К. он бессознательно стал молиться ее богу.

И все-таки он еще не совсем избавился от своих горьких сомнений. Сумеет ли Марико продержаться до того дня, до которого они так хотели выжить? Ведь может случиться так, что она погибнет. Наверно, и Марико думает об этом. Проигранная война будет означать поголовное истребление людей, и если солдатская жена Марико узнает, что ее муж стоял за поражение и способствовал ему, она тем более предпочтет погибнуть вместе со всеми. Но поступка своего мужа она не будет стыдиться. И его побег и переход на сторону противника она признает поступком правильным, а .раз это так, она без всякого колебания будет считать, что расплачиваться за все должен не только муж, но и она. И не будет ли поэтому для нее радостной эта смерть, как спасение, ниспосланное богом, внявшим ее последней мольбе?

— Дура! — невольно вырвалось у Сёдзо. И это бранное слово выражало не только его уверенность в том, что прямая, честная, бесхитростная Марико несомненно погибнет, оно выражало также его любовь, и сострадание, и печаль, и никаким другим словом он не мог бы все это выразить. Глаза Сёдзо были полны слез. Если Марико и умрет, то не одна. Умирая, она будет прижимать к груди ребенка, имени которого он даже еще не знает. Сёдзо закрыл лицо руками и зарыдал. Неужели никто не сумеет помочь его жене, такой чистой и невинной и столько выстрадавшей? Неужели она должна умереть? Если так, то хоть дай ей умереть не слиш* ком тяжкой смертью!.. Это было уже прямым обращением к богу — молитвой. Может быть, это святотатство, когда человек, не верящий во всевышнего, взывает к нему лишь в ту минуту, когда нуждается в его помощи. Пусть так, но это разрешено и выстрадано верой и молитвами Марико, и Сёдзо казалось, что его мольба может быть услышана.

— Ну, что пригорюнился? — спросил его кто-то и слегка похлопал по спине. Обернувшись, Сёдзо увидел смуглое лицо Асаи.

*— По дому затосковал? Зря ты это.

— Да нет, я о леденцах размечтался.

Сёдзо сказал это просто так, лишь бы отговориться, но тут же подумал, что было бы неплохо запастись леденцами на тот случай, если удастся захватить с собой Чэна — ведь он голодал в башне. И он сразу сообразил, что леденцы сумеет достать через Асаи. Понимая, что вид у него неважный, хотя слез уже не было заметно, и опасаясь, как бы его в чем-нибудь не заподозрили, он с деланной веселостью засмеялся и сказал:

— Уж если на фронте захочется чего-нибудь поесть, хотя бы какой-нибудь дряни, так просто вынь да положь! Я вот очень люблю леденцы. Сунешь его в рот — и кажется, будто вернулось детство. Леденцы самое приятное из того, что нам присылают в подарок, да вот в последнее время их почему-то нет в посылках. Но в деревне они наверняка должны быть. Ты ведь завтра пойдешь туда за провиантом? Будь добр, не забудь мне купить. Очень прошу,

— А ты что, опять будешь редьку сушить?

— Должно быть. Деньги я тебе дам