Тропою волков - Анна Хисматуллина

и быстроходные. Но куда надежнее было, и впрямь, отправить детей с брюхатыми женками на борт крепкого корабля. Вот только, куда им всем было отправляться теперь, после гибели родного гнезда? Кто ждал там, далеко, в чужих негостеприимных землях?

Правда, добрые весчане уверяли, что будут рады принять у себя на родине осиротевшее племя и даже сулили выделить им часть земли для нового поселения. Старики упирались, ворчали, с надеждой косясь на наступающую воду. Может быть, боги смилостивятся и не допустят? А вдруг завтра жадное море отступит и отдаст все, что забрало, обратно хозяевам?

Но скоро стало ясно, что ждать больше нельзя. Плакали женщины и дети постарше, затаскивая в лодки тяжелые мешки. Крошечные эвки, едва научившиеся ходить, с любопытством таращились на большой незнакомый корабль, могучих бородатых мужей и пестрые паруса. Им невдомек было, что пришел горестный час прощания с родной землей.

Юным людям-чайкам предстояло взрослеть уже в чужом краю. Что-то ждало их там? Мужчины, придавленные горем, сурово смотрели на крыши родных домов, под которыми выросло не одно поколение детей моря. Крылатая родня с пронзительными криками металась над островом, чуя беду. Их гнезда, как и колыбельки крошечных эвок, стремительно поглощала соленая вода.

Только в отличие от людей, чайки не могли унести своих детей на руках; оставалось горько оплакивать их гибель. Ишка помогала чем могла - перетаскивала тяжелые мешки, утешала плачущих малышей, уговаривала упрямых стариков подняться на борт корабля, мешая весские слова с отрывистой чаячьей речью. И краем глаза замечала белобрысого Канишку, в общей суете норовящего оказаться поближе к ней.

Но сейчас это только раздражало. Весчанка нарочно окликнула Брыську и сунула ему в руки хнычущую чумазую девочку в неподпоясанной рубашонке. - Снеси матери, вон, там на палубе стоит - видишь, с большим животом? Хотела она сама дочку нести, да я не позволила, мыслимое ли дело, когда дитя скоро на свет запросится! Отнеси, будь ласков!

Брыська молча перенял у нее испуганную малышку, легонько подбросил: - И чего мы тут песок солим? Море и так соленое, а тут ты еще, в три ручья! Девчушка перестала плакать, захихикала, прикрывая измазанное личико ладошками. Молча наблюдавший за этой сценой весчанин развернулся и, сгорбившись, побрел к лодкам. На миг Ишка ощутила укол жалости, но тут же позабыла обо всем. Хлопот предстояло еще много.

Наконец, удалось перетащить большую часть имущества на корабль и погрузить в лодки. Эвки провожали глазами почти полностью скрывшийся берег. Внезапно в толпе послышались взволнованные восклицания. - Ты глянь-ка, - удивился седоусый весчанин. - Всех же пересчитывали, да в лодки сажали, или сюда, на корабль! Когда он сбежать успел?

На еле виднеющейся крыше хижины гордо возвышалась высохшая фигурка в белом одеянии. Ветер трепал светлые перья белого одеяния, ворошил седые волосы. Вождь стоял неподвижно, точно изваяние и смотрел на отплывающие суденышки. В руке он сжимал посох с навершием в виде чаячьей головы - наследие истинного предводителя. От горестных криков птичьего народа у Ишки заболело сердце.

Как же так вышло - она была уверена, что старик вместе со всеми поднимался на корабль! Россыпь мелких островков вокруг самого крупного, служившего эвкам домом, давно скрылась в волнах. Еще немного - и фигура в белом одеянии тоже исчезнет под безжалостной водой. Глава крошечного племени был очень-очень стар. Если верить самым седым эвкам - не меньше сотни зим встретил он на этом острове.

И на нем же решил остаться, чтобы вместе встретить конец. Но не суждено было гордому вождю под плеск волн уйти к крылатым предкам. С противным свистом из мутной пены выметнулось нечто черное, мокрое. Обхватив беспомощное тело, оно сжало его в страшном объятии. Вода на миг окрасилась багряным.

Никто на палубе и следующих за кораблем быстрых лодках не слышал прощального крика, но по коже у каждого прошелся колющий мороз. Чайки клубились над местом, где скрылась седая голова старейшины, широко разевали клювы в отчаянном призыве. Недобрым вышло прощание эвок с родной землей.

Закат окрасил воду малиновым и оранжевым, проложил рябящую золотую дорожку к высокой черной скале, одиноко возвышающейся над морем. Скала молча провожала исчезающие за горизонтом пестрые паруса...

Глава 31.Свора

Живушка спала и видела сон. Ее родное село, такое, каким она помнила его с самого детства: звонкий смех детей, скрип тележных колес, ржание лошадей. Раскатистые голоса возвращающихся с поля мужчин, запахи нагретой солнцем земли, свежескошенной травы и луговых цветов.

Прохладная тень от старой вишни, росшей у них в огороде столько, сколько Живушка себя помнила; сочная, напитанная летним теплом зелень грядок, аромат матушкиных пирогов, ворчание пожилых тетушек, хлопотавших по хозяйству. Совсем еще маленькая Жилка, не успевшая даже вскочить в свою первую поневу, насыпала зерно толстым курешкам и тихонько хихикала, думая, как похожи суетливые пернатые хлопотуньи на ее ворчливых теток. Скрипнула за спиной дверь избы, ласковый матушкин голос окликнул по имени.

Жилка как наяву чувствовала тепло родной руки, опустившейся ей на голову, вдыхала родной запах. Она повернулась, чтобы посмотреть на мать. И, как всегда в этот миг, сон обернулся кровавым кошмаром. Черный вязкий дым поднимался над крышами охваченных огнем домов, испуганно кричали женщины, пищали и плакали дети. Пахло уже не хлебом или цветами - воздух насквозь пропитался густым соленым запахом крови. Трава под ногами была бурой и липкой; Жилка тщетно пыталась бежать, но подскальзывалась и летела вниз, под копыта огромного бурого коня.

Всадник на его спине наклонялся к Жилке и протягивал руку. Лица у него не было, только черная дыра, откуда, точно из глубокого колодца, доносился нечеловеческий безрадостный смех. А вокруг страшных, окованных железом копыт проворно сновали худые ободранные псы с пятнистыми шкурами. Желтые, не по-звериному умные глаза в упор смотрели на Жилку и в их взглядах она ясно видела смерть. Откуда-то издалека кричал старший брат Любим, звал на помощь. Потом его крик переходил в булькающий хрип и смолкал...

Живушка открыла глаза, чувствуя, как в груди загнанным зверьком колотится сердечко. Сколько раз, с того дня, как она вернулась в разрушенную и сожженную дотла родную деревню, ей снился этот кровавый сон? Может, все от того, что она не переставая изводила себя мыслями: а если бы в тот роковой день она не пошла к тетушке в гости? Осталась бы дома, помогать матери по хозяйству и грустить по запропавшему невесть куда жениху; а несколько дней спустя вместе с другими жителями деревни приняла лютую смерть