Тропою волков - Анна Хисматуллина

пор. А ведь умирающий, мечущийся в жестокой горячке братец Любим тоже бормотал что-то о рыжих чудовищах, только его тогда никто не понял. Неужели, это были те самые псы?

Из глотки Чужа вырвался низкий угрожающий вой. Живушка ни разу не слышала, чтобы он так страшно рычал. Она напряглась, готовая, что жуткие псы вот-вот кинутся на них. Но рыжие чего-то ждали, злобно морща носы и облизываясь. Бурый волк шагнул вперед, заслоняя девушку своим телом. Тяжелый нож к руке вдруг показался ей бесполезной игрушкой. Чем он поможет против этаких тварей? Но все же, с ним было чуть спокойнее.

Очень скоро стало понятно, чего ожидали рыжие бестии. Кусты вновь шевельнулись, выпуская наружу еще пять чернохвостых. Чуж и Жива оказались в злобно ворчащем кольце, и оно постепенно сжималось. Видно было, что псы опасаются Чужа, выжидая, кто из них окажется самым смелым для первого прыжка, но отпускать его они явно не желали. Волк казался намного крупнее самого большого из псов, и на голову выше - первый напавший рисковал остаться без своей собственной головы.

Поэтому рыжие пока только крысились и угрожающе порыкивали, подбадривая сами себя и друг друга перед броском. - Ребята, дайте пройти, а? - неожиданно для самой себя попросила Живушка. - Мы вашу добычу не тронем, честное слово! И охотиться не станем, нам дальше надо идти. Ну, чего вы такие злющие? При звуке человеческого голоса псы напружинились, ворчание стало громче и злее. Потом любопытство взяло верх. Пятнистые начали настороженно принюхиваться к девушке, косясь на угрожающе ощетинившегося волка.

В какой-то момент Живушка даже понадеялась, что беды удастся избежать. Но тут сбоку на тропу выскочил еще один пес, чья угольно-черная морда была сплошь покрыта боевыми отметинами и рубцами. Не обращая внимания на собратьев он прямиком набросился на девушку. И тут же отлетел в другую сторону с располосованным острыми волчьими клыками горлом. Крапчатое тело пару раз конвульсивно дернулось, потом вытянулось и обмякло. В тот же миг пестрая свора опомнилась и с возмущенным ревом кинулась вперед...

Глава 32. Пробуждение древнейших

Хорошо рассуждать о смелости и чести, слушать страшные байки о болотных чудах-юдах, да храбрых богатырях, которые взмахом меча надвое рассекают лютых чудовищ. И, сидя на теплой печи, хвастать малым братишкам и сестренкам: "А я тоже так смог бы, поди еще лучше, даже..."

В жизни все не так. Страх размягчает косточки, выстуживает в жилах горячую кровь; еще недавно ловкие, проворные руки слабеют. А непослушное копье так и норовит выскользнуть из потной дрожащей ладони. И все ближе торжествующий враг, уже обдает горячим смрадом дыхания твое лицо...

Чуж расшвыривал чернохвостых, как щенят, вертелся бурым зубастым волчком, не давая зайти себе со спины. Псы уступали ему в размерах, но брали верткостью, злобой и их было слишком много. Они злобно рычали, лаяли и взвизгивали, рвали волка за бока, пытались прыгнуть на спину. Один, самый отчаянный, подскочил ближе и запустил зубы в мощное плечо.

Чуж вывернул голову, схватил наглеца за загривок и рванул. В глазах потемнело от боли, но острые клыки соскользнули. Брызнула кровь. Не разжимая зубов, Чуж прижал пса к земле, и с силой ударил лапой. Хрустнули позвонки. Волк швырнул мертвое тело в следующего нападавшего, сбив его с ног, но рыжих, все равно, было слишком много.

Сзади раздался испуганный девичий визг. Чуж повернулся было, но на спине тут же повисло двое чернохвостых. Сбросить их сразу не получилось. Живушка снова истошно закричала; к ее голосу присоединились торжествующее визгливое ворчание и лай.

Кровь заливала глаза, мешая видеть, раны жгло огнем. Тяжело дыша, волк ударился боком о толстый ствол старого дуба. Рыжие клещуки, придавленные могучим телом, с протестующим визгом разжали зубы и посыпались в траву. Не обращая на них внимания, волк развернулся и бросился на помощь подруге. Жива сидела на траве, прислонившись спиной к залитой кровью березке, и пыталась столкнуть с себя судорожно бьющееся в агонии тело.

Из спины рыжей псины торчало ореховое копье. Судя по всему, пес прыгнул на перепуганную девушку, а та выставила копье вперед острием, и рыжий напоролся грудью, не успев увернуться. Чуж без церемоний сбросил на траву еще живое тело и, грозно оскалившись, повернулся к оставшимся бандитам.

Те, горя жаждой мщения, кинулись было на него, но вдруг замерли, точно вкопанные. Завертели ушастыми головами по сторонам, прислушиваясь непонятно к чему. Чуж, на всякий случай, тоже уши навострил, но услышал лишь свист ветра, высоко в кронах деревьев, да птичий щебет среди густых ветвей.

Рыжие повели себя чудно - ни дать, ни взять - перепуганные дворняги, учуявшие сбежавшего из загона разгневанного племенного быка. Подведя хвосты под брюхо, и прижав уши, они со всех лап кинулись прочь, даже не оглянувшись на бурого соперника. - Чужик, хороший мой... как они тебя искусали! Я сейчас, ты потерпи...

Девчонка лопотала, беспомощно и жалобно, утирала слезы рукавом рубахи. А проворные руки уже рылись в заплечной сумке, доставая на свет бутыль с водой и несколько кусков чистой ткани, на повязки. Чуж досадливо заворчал, желая дать понять девчонке, что времени у них самая малость - если уж рыжие что-то учуяли, значит, это "что-то" очень скоро может прийти сюда. И лучше бы ни Живушке, ни самому Чужу с ним не встретиться по дороге.

Но Жива наотрез отказалась куда-то идти, не перевязав раны своему другу и защитнику. Пришлось терпеливо ждать, пока она промоет и перевяжет самые больше раны. Мелкие Чуж собирался чуть погодя зализать сам, без всяких там ненужных повязок. Наконец, девушка дрожащими пальцами затянула последний узел.

Волк благодарно лизнул ей руку и снова тревожно принюхался, подняв повыше чуткий нос. Вроде бы, дымом не пахло; не ощущалось и близкого присутствия какого-то опасного зверя. И все же, что-то спугнуло чернохвостых, еще недавно отважно сражавшихся с волком, вдвое крупнее любого из них. Что же могло так сильно напугать отчаянные головы? Так и не поняв, чего следует бояться, Чуж легонько боднул Живушку массивной головой в плечо.

Это был их условный знак, что пора собираться в путь. Девушка с трудом поднялась, стараясь не смотреть на коченеющее в траве тело. Вынимать из груди зверя свое копьецо она явно не желала. Пошарив в густой траве, Жива отыскала обороненный нож. Убрала его в ножны на поясе, горестно вздохнула и потрепала зверя по мощному плечу: - Пойдем, мой славный! Храбрый мальчик, умница!

А у храброго мальчика уже