Бандит Ноубл Солт - Эми Хармон

кого не будем. Просто пройдемся или постоим, посмотрим на воду, пока вам не станет легче. Но прошу вас, ради бога, держитесь за меня. Не свалитесь за борт.

– Я не люблю, когда меня трогают, – пробормотала она.

– Я не трогаю вас. Я вам помогаю.

Она позволила ему повести себя, но сама идти не могла, и он лишь с трудом удерживал ее, не давая упасть. Когда он подхватил ее на руки, она не нашла сил возразить. Она опустила голову ему на грудь, а он уложил ее в шезлонг и накрыл ей ноги полами манто.

Сев рядом с ней, он протянул ей флягу с водой, подождал, пока она сделала несколько осторожных глотков, и лишь потом откинулся на спинку шезлонга.

– Я не стану возражать, если вы будете со мной говорить, – сказала она спустя несколько минут, которые они провели в полной тишине. Теперь ее голос звучал увереннее.

Он поднес флягу к ее губам и заставил отпить еще воды. Она очень побледнела, волосы разметались в полном беспорядке, и все же она была так красива, что он старательно глядел на фляжку, не смея посмотреть ей в лицо. Она заметит его восхищенный взгляд – но восхищение ей сейчас не нужно.

– Боюсь посмотреть. Не знаю, что говорить. Посидим молча, – пробормотал он.

– Вы опять сочиняете хайку?

Он нахмурился и пересчитал слоги:

– Да. Похоже, что так. – Он это сделал не нарочно. Он даже не думал произносить вслух слова, что пришли ему в голову. Но он так привык говорить сам с собой.

– Почему вы боитесь на меня посмотреть?

Он набрал в грудь побольше воздуха и разом выдохнул его вместе с правдой:

– Когда я впервые увидел вас на сцене Карнеги-холла, мне пришлось закрыть глаза. Я не мог этого вынести. Звук. Красота. Чувства. Для меня все это вместе оказалось чересчур.

– Но вы приходили три вечера подряд.

– Приходил.

– Зачем?

– Во второй раз я пришел, потому что хотел взглянуть на вас.

Она растерянно смотрела на него. Потом губы у нее дернулись.

– А в третий?

– Я почувствовал, что готов испытать все целиком.

– За сценой?

– Ну да. За сценой.

– Но теперь вы снова не смотрите на меня.

– Вы очень красивая. Но еще и шипастая. Мне нравится на вас смотреть, но я понимаю, что лучше не подходить слишком близко. Вы как чолья.

– Чолья?

– Такой кактус.

– Я никогда не видела кактус.

– Вы мало потеряли. Они все утыканы этими мелкими иголочками.

– Шипами?

– Все немного сложнее. Чолья не кажется опасной, но если подойти ближе, то потом еще неделю будешь выковыривать отовсюду колючки. Если прежде не умрешь.

Она немного помолчала, глубоко дыша, и он решил, что она борется с очередным приступом тошноты.

– Вы в порядке, голубка?

– Да. В порядке. Мне гораздо лучше. Спасибо.

Она не стала возражать против его нежного обращения к ней, и он чуть успокоился. Словечко само соскальзывало с языка.

– У женщин нет таких средств защиты, как у чольи, мистер Солт. К сожалению. Лучше бы они у нас были.

– С виду вы очень шипастая.

– Да. Мне пришлось обрасти колючками. Это далеко не всех отпугивает, но все же помогает.

– Это отпугивает только хороших людей.

– Я мало таких встречала.

– Да. Я тоже, – согласился он.

Небо начало проясняться, на темном фоне появились полосы цвета лаванды. Бутч и Джейн сидели в одинаковых позах, скрестив ноги, спрятав руки в карманы, не сводя глаз с неба. На палубе никого больше не было, мерный плеск воды за бортом создавал иллюзию уединения и покоя. Плавучей исповедальни. Каждое слово из сказанных здесь унесет ветер, не оставив никакого следа.

– Не думаю, что я от природы была – или остаюсь – недотрогой, – произнесла Джейн. – Наверное, мне понравилось бы, если бы меня обнимали, целовали, хвалили за хорошее поведение. Но такого со мной никогда не бывало… А всякое внимание, всякое проявление доброты было связано с болью. Так что я перестала доверять людям. И теперь просто не знаю, как вести себя по-другому.

– С Гасом вы не такая.

– Вы никогда не называете его полным именем.

– Вы меняете тему. Мне нравится его полное имя. Но нравятся и другие варианты.

– Он мой ребенок. Мне не нужно его бояться. А еще я не хочу, чтобы его жизнь была похожа на мою.

– Какой была ваша жизнь, Джейн? – мягко спросил он.

Он шел напролом, она могла вздыбиться и уничтожить его, и все же терять ему было нечего. Еще какое-то время ей придется мириться с его присутствием, а ему хотелось знать о ней все.

– Когда мне был день от роду, меня принесли в сиротский приют в Лондоне. Там я росла, пока мне не исполнилось двенадцать лет. Одна богатая родственница Оливера, жена графа, тоже из Туссейнтов, патронесса того приюта, услышала, как я пою. – Она говорила отрешенно, словно читала ему перед сном сказку, не имевшую никакого отношения к ее жизни.

– Черт меня подери, – потрясенно заметил он. – Ну и история.

– Пожалуй, что так, – безжизненно отвечала она. – Мне… повезло. Я это знаю.

Она замолчала, но ее произнесенные сухим тоном слова встали между ними, подобно закрытой двери. Он немедленно толкнул эту дверь.

– Значит, вы пели, и та дама забрала вас из приюта? – повторил он. Ему хотелось, чтобы она продолжала рассказывать.

– Она… меня удочерила. Неофициально. И отправила во французскую музыкальную школу, которой руководил Оливер Туссейнт. Занятия шли целый день, каждый день. Так я превратилась в Джейн Туссейнт – по названию Консерватории. В Парижского соловья. Когда мне было шестнадцать, Оливер стал моим агентом. Он женился на мне, когда мне исполнилось девятнадцать.

– Почему?

– Почему – что? – Она резко повернулась и взглянула ему в глаза.

– Почему вы за него вышли?

Она широко распахнула глаза, чуть приоткрыла рот. А потом отвернулась:

– Так было удобнее.

– Для вас или для него?

Она глубоко вдохнула и накинулась на него:

– Для нас обоих. Прошу вас, мистер Солт. Я не хочу обсуждать своего покойного мужа. Вы слишком грубы. Я в трауре.

От неожиданности он чуть не прыснул. Он ей не поверил. При первой же возможности она отгородилась от него его подставным именем. Траур был для нее лишь поводом застегнуться на все пуговицы, захлопнуться, как раковина.

– Кем вы были до того, как стали Джейн Туссейнт? Как вас звали? – настойчиво спросил он.

Когда она не ответила, он мотнул головой:

– Око за око, мадам.

Она молчала несколько долгих мгновений, а когда наконец ответила, он впервые услышал в ее голосе истинную муку.

– Меня звали