Бандит Ноубл Солт - Эми Хармон

– Как я и говорил, Гас.

– Ты мне веришь, Огастес? – спросила Джейн.

– Да.

Он ответил ей сразу, не задумавшись.

– И что я люблю тебя больше, чем кого-либо и что-либо на всем белом свете?

Огастес взглянул на Ноубла, и между ними мелькнуло нечто, обрывок прежней беседы, в которой она не принимала участия.

– Да, мама, – уныло подтвердил он.

– Тогда ты должен понимать, что я никогда не сделала бы ничего, что могло бы тебе навредить или причинить боль. Я верю мистеру Солту…

– Разве нам следует называть его Ноублом Солтом? Мы ведь знаем его настоящее имя.

– Если начистоту, Бутч Кэссиди – такое же фальшивое имя, как и Ноубл Солт, – вмешался Бутч.

– К тому же, если мы будем звать его Бутчем Кэссиди, это приведет его к гибели, – добавила Джейн. – Поэтому мы продолжим называть его Ноублом Солтом. И только так. Ты понял меня, Огастес?

Она говорила строго. Огастес широко распахнул глаза. Это была не игра.

– В одной из этих книжечек сказано, что вас так прозвали, когда вы работали в мясной лавке[18] в Колорадо, – медленно произнес Огастес.

Он явно еще не решил, стоит ли продолжать этот разговор. Ноубл ответил сразу, без раздумий:

– Не-а. Бутчем меня впервые назвал мой братец Ван.

– Почему?

– Я присматривал за младшими. Я всегда за ними смотрел. Мои мать с отцом нанимались работать на соседние фермы. А мы все торчали дома – до тех пор, пока я не подрос. Лет в тринадцать я уже сам работал на ранчо. Так вот, однажды мои сестры решили, что здорово будет украсить всем малышам волосы репьями. Вроде как полевыми цветами. Но если репьи прицепятся, их уже не отодрать. Так что мне пришлось срезать со светлых головенок моих младшеньких не меньше сотни репьев. Может, все бы и обошлось, вот только часть репьев прицепилась слишком близко к коже, и, когда мы их срезали, волосы стали разной длины – где подлиннее, где покороче, а где совсем лысина. Ма вернулась домой, расплакалась, а потом решила, что есть только один способ все исправить – остричь всех, и братьев, и сестер, почти наголо. У меня в волосах репьев не оказалось, но мне было стыдно, ведь это я недоглядел. Так что я тоже остриг волосы. Оставил с сантиметр, не больше. Вот после этой-то истории Ван и прозвал меня Бутчем – чтобы, мол, все в долине узнали, из-за кого детишек Паркеров остригли почти наголо. Сам-то он, конечно, все свои волосы сохранил.

– Вы говорили, что Ван вам не нравится.

– Да… но я любил его и по-прежнему люблю. Наверное, его я любил сильнее всех. Не считая мамы. Мы с ним погодки, так что он всегда был мне и братом, и другом. Единственным другом. Никого больше у меня не было на много километров кругом. Мы все делали вместе, пока я не ушел из дома. Он хотел уйти вместе со мной, но я устал за всеми приглядывать. Хотел пожить один, сам по себе, не боясь, что стану дурным примером.

– Откуда взялась фамилия Кэссиди? – спросила Джейн.

Раз уж он говорит о себе, она спросит о том, что ей интересно. Она ведь рассказала ему о Джейн Бут. Она не рассказывала о Джейн Бут никому, кроме Огастеса, но тот знал, что об этом нужно молчать.

– На ранчо, где я пас скот, работал один человек, его звали Майком Кэссиди. У него была слава ганфайтера[19]. Он был приветливым, дружелюбным. Всегда готов был показать тем, кто помоложе, как завязать скользящий узел или выбрать хорошее седло. Очень скоро все мои товарищи его полюбили и стали ему подражать. А ему особенно приглянулся я. Он меня кое-чему научил. Подбодрил меня. Дал мне поверить, что я хоть на что-то гожусь, что у меня все получится. Мой отец хороший человек. Да что там, он куда лучше, чем мне казалось по молодости, вот только хвалить он не умел. А мне этого не хватало.

– Сейчас достаточно темно для этого разговора? – спросила Джейн.

Прежде он не хотел говорить на эту тему.

– Ноубл, если вы расскажете о своем отце, я расскажу о своем, – сказал Огастес.

Ноубл взглянул на Джейн:

– Думаю, сынок, на это тебе нужно получить разрешение от мамы.

Джейн придала лицу бесстрастное выражение. Ноубл кашлянул и продолжил.

– Мой отец был хорошим человеком, – твердо повторил он. – Но он не умел похвалить или подбодрить. Никогда не извинялся, если был неправ или зря злился. Не говорил никому из нас, что он нас любит. Даже матери не говорил. Нет, может, ей он все-таки говорил об этом, но наедине. Жизнь у нас была трудная, и они не были счастливы. Или, может, это мне они не казались счастливыми. Но я всегда знал, что, если хочу добиться в этой чертовой жизни хоть чего-то большего, чем родители, мне придется делать что-то совершенно другое.

– Ноубл… думаю, вам не следует при мне поминать черта, – оборвал его Огастес.

– Я постараюсь, Гас.

Огастес кивнул с таким важным видом, словно Ноубл пообещал ему много больше, чем просто следить за языком. А потом повернулся к Джейн и взглянул на нее своими печальными карими глазами. Волосы, словно рожки, двумя непокорными вихрами торчали над его умильным, щенячьим лицом с пятном на щеке.

– Мама, он постарается не выражаться.

– Да, дорогой. Я слышала.

Огастес снова повернулся к Ноублу Солту:

– И вы больше не станете грабить поезда, и банки, и… корабли? Здесь в трюме наверняка полно сокровищ.

Ноубл почесал бороду, словно лишь с большим трудом мог отказаться от такого соблазна.

– Прошу вас, Ноубл.

– Послушай-ка, малыш. Я откажусь от всех своих прежних привычек на то время, что буду рядом с тобой, если ты мне кое-что пообещаешь.

– Это что-то хорошее? Я не хочу обещать ничего дурного.

Ноубл на мгновение накрыл своей ладонью щеку Огастеса, а потом убрал руку и продолжал:

– Ты хороший мальчик, Огастес Максимилиан Туссейнт. А в мире нет ничего лучше хороших мальчиков.

– А как же хорошие девочки?

Ноубл усмехнулся в усы, снова провел по ним рукой, словно стирая улыбку.

– Мне больше по душе дурные девчонки, – сказал он.

– Ноубл Солт! – осадила его Джейн.

– Что я должен пообещать, Ноубл? – вмешался Огастес, явно желая примирить самых дорогих его сердцу людей.

Джейн вздохнула. Сердце ее сына будет разбито.

Ноубл наклонился к Огастесу, коснулся его носа кончиком своего носа:

– Послушай меня, Огастес Максимилиан Туссейнт. Бутч Кэссиди никакой не герой. Он