Бандит Ноубл Солт - Эми Хармон

Бутч рассмеялся и поскреб бороду:

– Тогда почему ты грустишь? Это ведь хорошо?

– Да. Это хорошо. Но порой любовь не делает нас сильнее.

Бутч потрясенно уставился на него, а Огастес надолго замолчал, задумавшись.

– Ты умный парнишка, Гас. Ты ведь это знаешь?

Огастес степенно кивнул:

– Да. Знаю.

– Тебе бы хотелось учиться в школе?

– Да. Хотя… Я понимаю, что не все будут ко мне добры.

– Знаю, ты любишь, – прошептал Бутч, снова считая слоги. – Но любовь не дает сил. Я должен уйти.

– Что? – спросил Огастес.

– Да так. Ничего. Есть у меня одно развлечение. Игра в поэзию.

– Я люблю игры.

– Это игра со словами.

– Игры со словами я тоже люблю. Как в нее играть?

Бутч объяснил правила, описал, как устроены строчки, – пять слогов, семь, снова пять. Повторил стих, который только что придумал, пересчитывая слоги, и Огастес сразу все понял.

– Огромный лайнер. – Огастес отсчитал на пальцах пять слогов. – Палубы, сто этажей… это семь. – Он поднял обе руки, растопырил пальцы. – Плавучий отель. Еще пять.

Бутч усмехнулся:

– Ты прямо на лету схватываешь, Гас. Давай-ка запишем твое сочинение. – И он вынул из внутреннего кармана пиджака книжечку и карандаш.

– Вы будете читать мне свои стихи? – спросил Огастес и придвинулся ближе.

– Не-а. – Бутч перелистнул несколько страничек, нашел чистую. – Это дневник. Ну или вроде того. Я иногда что-то такое записываю. Строчку-другую, совсем коротко.

– У меня есть дневник. Но мне писать нечего.

– Нечего? – присвистнул Бутч. – Для парнишки, которому нечего писать, ты задаешь многовато вопросов.

– Но дневник ведь не может ответить. Я хочу разговаривать. А не писать.

– Помнишь, как миссис Моро назвала меня глупым американцем? – спросил Бутч.

– Вы это слышали?

– Ну да. Глупый американец на французском звучит почти так же, как на английском.

– Вы не глупый.

– Глупый… в чем-то. Я не могу писать помногу. Но пишу стихи. Я написал о шляпе твоей мамы. О той, которую унес ветер. Теперь я ее не забуду. – И он постучал пальцем по страничке, которую заполнил, пока портной возился с его брюками.

– О той шляпе, которая вам не понравилась? – насмешливо уточнил Огастес.

– Ага. А теперь я запишу вот здесь твое сочинение. А в конце поставлю твои инициалы, ведь автор – ты.

Он записал строчки, поставил под ними дату и инициалы ОМТ.

Огастес с гордостью уставился на страничку и снова перечитал стихи.

– Кажется, вы двое что-то задумали, – проговорила Джейн, не отводя глаз от книжечки в руках Бутча; они не слышали, как она подошла, и даже не заметили, что репетиция окончилась.

– Это игра, мама! – воскликнул Огастес. – Игра в слова.

И он объяснил – кратко и четко, подметил Бутч, – правила их игры.

– Это хайку, – сказала она.

– Ну да. Хайку, – согласился Бутч. – Меня этому научил один японец, мы с ним вместе работали в шахте, в местечке под названием Теллурайд. Давно это было. Но игра ко мне прилипла.

– Пожалуйста, почитайте нам свои стихи, – с трогательной вежливостью попросил Гас. – Например, про мамину шляпу.

Бутч почувствовал, как у него горит шея, и порадовался, что борода скрывает половину лица.

– Н-нет. Получилось не слишком здорово.

Он встал, закрыл книжечку и убрал ее обратно во внутренний карман пиджака. Огастес тоже поднялся и вложил руку в ладонь Бутча, словно боялся, что тот убежит.

– Давайте придумаем другие стихи, пока идем в каюту, – предложил Огастес.

Джейн слабо улыбнулась:

– Давайте попробуем. Но на этот раз про шляпу мистера Солта.

Секунду помедлив, она взяла Бутча под руку, и они двинулись к каютам. По пути Гас считал слоги:

Пересекаем

Океан, чтобы купить

Новую шляпу.

10

Боюсь посмотреть,

Не знаю, что говорить.

Посидим молча.

Джейн надела черное вечернее платье, открывавшее ее точеные плечи и ниспадавшее свободными складками от груди до самого пола. Длинные черные перчатки, которыми она дополнила наряд, не оставляли обнаженной кожи и доходили до пышных рукавчиков, что обхватывали верхнюю часть руки. Свои темные волосы Джейн собрала высоко на макушке и, следуя моде, оставила несколько прядей и завитков, спадавших ей на лицо. В ушах, на шее и на пальце сверкали бриллианты. Бутч решил, что обручальное кольцо с крупным красивым камнем она надела, отдавая дань памяти умершему мужу. На фоне черных перчаток кольцо выглядело внушительно.

Она была бледна, гораздо бледнее, чем обычно, подумал Бутч. Она накрасила щеки и губы и подвела карандашом глаза, так же как несколько лет назад, когда он впервые увидел ее на сцене. Каждое ее движение подчеркивало, что она не просто женщина, нарядившаяся к ужину, но оперная певица. На ней был костюм, и пусть он ей очень шел, но все же устанавливал четкие границы, словно предупреждал всех и вся: не подходите ко мне.

Бутч надел фрак, как ему было велено. Огастес тоже был во фраке, хотя они и не собирались ужинать в салоне у капитана. Джейн объявила, что не может есть перед выступлением, так что они попросили принести ужин в каюту, поели и оставили кое-что для Джейн, на потом.

Было уже поздно, и все сильно устали, особенно Огастес. И все же он не хотел ничего пропустить, к тому же Бутчу нужно было проводить Джейн. У пассажиров ее появление вызывало восторг и любопытство: все на корабле уже знали о ее присутствии на борту. У дверей бального зала висел ее портрет в раме, а под ним на золоченой табличке значилось: «Джейн Туссейнт, Парижский соловей».

Портрет был изумительный. Бутч еще никогда в жизни не испытывал такого сильного желания что-то украсть. Он дождется прибытия в Нью-Йорк, но раму не возьмет… только сам портрет. Конечно, никто не станет огорчаться, ведь Джейн Туссейнт к тому времени уже выступит и плавание подойдет к концу. Но ему нужен был трофей. Что-то, что будет напоминать о ней, когда гастроли окончатся и они пойдут каждый своей дорогой.

Джейн пела около получаса – он не знал ни одной песни, – а потом извинилась, изящно улыбаясь и кланяясь, и предоставила оркестру право дальше развлекать гостей капитана. Она пела великолепно, даже лучше, чем шесть лет назад, в Карнеги-холле, и Бутч был потрясен чувствами, которые будило в нем ее пение. Оно словно возвращало его назад, в те последние дни, когда надежда еще брезжила и будущее еще казалось возможным.

Они с Огастесом сидели за угловым столиком, откуда он легко мог дотянуться до