Бандит Ноубл Солт - Эми Хармон

ему, и ей будет лучше, если об этой стороне его личности никто не узнает. Теперь, в костюмах Оливера, Ноубл Солт выглядел совершенно иначе – и весьма благородно.

Она еще держалась. Наверное, все дело в свежем ветре на верхней палубе. Чем дольше ей удастся оставаться вдали от закрытых помещений и спертого воздуха, тем лучше. Может, худшее все-таки не наступит. Она знала по опыту, что в первую же ночь плавания не продержится и до утра, и все же отчаянно надеялась, что в этот раз все будет иначе.

По пути в салон, где ей предстояло репетировать, Огастес осыпал мистера Солта вопросами. Он продолжил бомбардировку, едва они двинулись к дверям, оставив маму наедине с музыкантами. Ноубл Солт спокойно отвечал ему, но однажды все же оговорился и назвал Огастеса Ваном. Мальчонка сразу накинулся на него:

– Вы назвали меня Ваном.

– Да разве?

– Кто такой этот Ван?

– Мой брат. Один из братьев.

– А сколько у вас братьев?

– Много.

– Вы старший из тринадцати детей, – выпалил Огастес.

– Черт меня подери. Ты и это запомнил?

– Я все запоминаю. Он похож на вас?

– Кто?

– Ван. Ваш брат.

– Ну да. Похож. И очень.

– Вот бы у меня тоже был брат. Вы его любите?

– Не слишком-то.

Да, вот и она. Искренность, которая так нравилась Джейн. Она улыбнулась, хотя и понимала, что ей давно следовало вмешаться. Особенно когда Ноубл выругался. Ей не нужно, чтобы Огастес выпалил в приличном обществе что-нибудь вроде черт меня подери.

– Почему вы не любите брата? – непонимающе спросил Огастес.

– Огастес? – вмешалась Джейн.

– Да, мама? – Огастес с трудом отвел глаза от Ноубла Солта.

– Будь учтивым.

– Я всегда учтив, мама, – обиженно возразил ей Огастес.

– Бывают слишком личные вопросы. Человек не обязан рассказывать о себе при первом знакомстве. Кому-то требуется больше времени. Я прошу прощения, мистер Солт. Вы не должны отвечать Огастесу на все его вопросы. Вы имеете полное право на частную жизнь.

– Не извиняйтесь. Я был точно таким же. Отца просто с ума сводил.

– Вашего отца зовут Максимилианом… правда? Как и меня? – спросил Огастес, в очередной раз доказывая, что он все помнит.

Джейн вдруг заколебалась, почти завидуя тому, что они столько времени проведут вместе, столько всего успеют обсудить. Ей хотелось пойти с ними. А еще ей не нравилось, что Огастес уходит от нее.

– Не тревожьтесь, Джейн. У него все будет в порядке. Обещаю. Мы вернемся ровно через час, как вы и велели, – мягко сказал Ноубл Солт, читая ее мысли, словно открытую книгу.

Ее переполняло смятение. Так не пойдет. Ей нужно петь.

– Хорошо, – согласилась она, смиряясь, доверяясь ему. Это чувство – доверие – было ей совершенно не знакомо. Она пока не знала, нравится ли оно ей. Она смотрела им вслед.

Ноубл в синем костюме Оливера мерно шагал по коридору, рядом с ним, не переставая болтать, скакал Огастес, отважный птенец, впервые вылетевший из гнезда.

* * *

– Вы будете скучать по Парижу? – спросил Огастес, пока они обследовали внутренности гигантского лайнера, взбирались по винтовым лестницам, отыскивали путь в лабиринте коридоров и закоулков.

Казалось, других пассажиров посетила та же мысль, что и их, и в проходах порой становилось тесно. В конце концов Бутч и мальчик снова очутились на палубе первого класса и принялись глядеть на воду. Суша исчезла из виду, солнце сидело прямо на поверхности воды, будто толстая рыжая кошка на подоконнике.

– У меня в Париже никого нет, так что и скучать не о ком, – признался Бутч.

– Никого?

– Никого.

– Тогда для чего вы туда приехали?

– Чтобы повидаться с доктором Моро.

– И он вам помог?

– Нет. Правда, у него и возможности не было.

– Мне он тоже не помог. Маме не понравилось то, что он предлагал. Она побоялась, что станет только хуже. Мне кажется, ей мое лицо нравится таким, как есть, но ей не хочется, чтобы я мучился.

В горле у Бутча встал ком.

– Похоже, нам с тобой придется довольствоваться лицами, которые нам выдала природа.

– Похоже, что так, – согласился Огастес. – Но зачем вы хотели изменить лицо?

Он и не заметил ловушки, пока она не захлопнулась. Мальчонка обезоружил его своими быстрыми вопросами, а он весь последний год был так одинок, что подзабыл, каково это – разговаривать с другими людьми.

Он ответил не сразу, но Огастес больше ничего не говорил. Он ждал, склонив голову вбок, ухватившись обеими руками за ограждение.

– Что ж… Дело в том, Гас, что я натворил такого, чего творить не стоило. И разозлил немало важных людей. И я подумал, что, будь у меня другое лицо, я бы начал жизнь с чистого листа. Но мне достались глаза моей матери и нос отца. У моего деда, маминого отца, был такой же квадратный подбородок. Все мои братья похожи на меня. И сестры тоже. Так что я решил сохранить семейные черты. – Он вполне мог доверить мальчонке эту толику правды. Но он не знал, что именно Джейн рассказала сыну. Знает ли Огастес, что он – Бутч Кэссиди? В Париже Огастес обмолвился о ковбоях. Может, и знает. Вот же черт, подумал Бутч. Может, все же не знает.

– У меня нет родни, – сказал Огастес. – Я не знаю, как выглядел мой дед. И я совсем не похож на Оливера.

Бутч не знал, что на это ответить, но отвечать не пришлось. Огастес снова затараторил о том о сем. Казалось, он готов говорить бесконечно. Он болтал всю обратную дорогу к залу, где продолжала репетировать Джейн, а когда они сели на скамейку, ожидая конца репетиции, извинился, что не может молчать:

– Мне не слишком часто удается с кем-то поговорить.

– Неужто?

– Только с мамой и с мадам Блан. И с Люком. Приятно поболтать с кем-то еще.

– Да. Понимаю. Ты в школу не ходишь?

– У меня были учителя. Оливер предлагал отдать меня в школу. Но мама и слышать не хотела. Она целый месяц после этого не разговаривала с Оливером. Мама очень упрямая. И очень сильно меня любит.

– Понятно.

– Странно, что она доверяет вам. Мама никому не доверяет.

– Думаешь, она мне доверяет?

– Ну вы ведь здесь, – отвечал Огастес, разводя руками, как истинный маленький француз.

Ноубл Солт кивнул:

– Думаешь, все именно так обстоит?

– Не знаю. Но я рад. В моей жизни должен быть мужчина. Разве мама может научить меня быть мужчиной? Она ведь женщина. – Казалось, эта проблема не давала ему покоя.

– Многие хорошие женщины вырастили хороших мужчин. Без всякой помощи.

– Мама меня очень любит, – тоскливо