Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

в 1939–1940 годах упредили подтягивание этих резервов». Немцы просто «бросались вперед», так как «правильно учли, что сила и успех современного наступления — в высоком темпе и непрерывности наступления». Он противопоставил опыт немцев, просто обошедших Линию Мажино, событиям советской Зимней войны, на которой обход укреплений оказался невозможен, и подчеркнул, что на обеих войнах большое значение имели маневр и мощное сосредоточение войск, необходимые для стремительного прорыва. Также он отметил, что успехи немцев основывались на подготовке, строительстве железных дорог, прокладке обычных дорог, устройстве аэродромов и использовании агентов, сеявших панику в тылу противника. В заключение он сказал, что «решающий эффект авиации достигается не в рейдах в далеком тылу, а в соединенных действиях с войсками на поле боя, в районе дивизии, армии»[4871].

Впрочем, как хорошо знал Тимошенко, ни существующая организационная структура Красной армии, ни навыки офицерского корпуса, ни подготовка рядового состава не соответствовали этому проницательному сценарию. Много ли почерпнул отсутствовавший Сталин из этих поучительных дискуссий о новом немецком стиле войны и его значении для советской военной доктрины, неизвестно. Тимошенко представил черновик своего заключительного слова деспоту, который вставил в него несколько фраз: «К обороне приступают для того, чтобы подготовить наступление»; «Оборона особенно выгодна лишь в том случае, если она мыслится как средство для организации наступления, а не как самоцель»[4872].

В поисках ясности

Тогда же, 28 декабря, Зорге в Токио составил черновик первой из своих многочисленных радиодепеш с предупреждением о возможности войны. Он наладил тесные отношения с германским военным атташе полковником Альфредом Кречмером и имел возможность встречаться со многими высокопоставленными военными из Берлина, командированными в Японию. «Каждый новый человек, прибывающий из Германии в Японию, рассказывает, что немцы имеют около 80 дивизий на восточной границе, включая Румынию, с целью воздействия на политику СССР, — писал Зорге в своем сообщении. — В случае если СССР начнет развивать активность против интересов Германии, как это уже имело место в Прибалтике, немцы смогут оккупировать территорию по линии Харьков, Москва, Ленинград. Немцы не хотят этого, но прибегнут к этому средству, если будут принуждены на это поведением СССР». Однако Зорге добавлял: «Немцы хорошо знают, что СССР не может рисковать этим, так как лидерам СССР, особенно после финской кампании, хорошо известно, что Красная армия нуждается по меньшей мере иметь 20 лет для того, чтобы стать современной армией, подобной немецкой»[4873].

Депеша Зорге — типичный образец болтовни, такие донесения Сталин получал штабелями. Однако совсем другим делом было отправленное 29 декабря из Берлина сообщение разведки о существовании операции «Барбаросса». Оно было составлено Скорняковым (Метеором), работавшим под личиной помощника по авиации при советском военном атташе. В свою очередь, Метеор получал информацию от капитана Николая Зайцева (Бине), сотрудника разведки из советской торговой миссии. Бине в морозную погоду накручивал круги и до пяти часов катался на общественном транспорте (чтобы оторваться от возможной слежки немецкой контрразведки) перед встречами с немецкой журналисткой Ильзой Штебе (Альтой), курировавшей полевых агентов советской разведывательной сети в Берлине, включая источник данных сведений, Рудольфа фон Шелиа (Арийца). Последний, вернувшись из Варшавы, работал в германском Министерстве иностранных дел. Филипп Голиков, начальник советской военной разведки, передал это сообщение Сталину, а также Молотову, наркому обороны Тимошенко и начальнику штаба Мерецкову (так называемый Список № 1), приписав, что «из весьма осведомленных военных кругов поступили сведения, что Гитлер отдал приказ о подготовке войны против СССР и что война будет объявлена в марте следующего года».

С незапамятных времен месяц март в землях восточных славян приносил с собой весеннюю оттепель, глубокую грязь и распутицу, в силу чего это был самый неподходящий момент для военного вторжения. Тем не менее в центре к этому сообщению отнеслись серьезно. Генерал-майор Михаил Панфилов, заместитель главы военной разведки, написал на документе: «Необходимо уточнить, кто эти весьма осведомленные военные круги. Кому конкретно предназначалась директива». 4 января 1941 года Метеор докладывал из Берлина: «Ариец подтвердил, что эти сведения он получил от знакомого ему военного лица, причем это основано не на слухах, а на специальном приказе Гитлера, который является сугубо секретным и о котором известно очень немногим лицам». Также Ариец сообщал, что начальник Восточного отдела германского Министерства иностранных дел говорил ему, что визит Молотова в Берлин можно сравнить с визитом польского министра иностранных дел Бека — за которым последовало германское вторжение. Ариец добавлял, что «подготовка наступления против СССР началась много раньше, но одно время была несколько приостановлена, так как немцы просчитались с сопротивлением Англии. Немцы рассчитывают весной Англию поставить на колени и освободить себе руки на Востоке». Он завершал свое сообщение словами о том, что «Гитлер считает… состояние Красной армии именно сейчас настолько низкое, что весной он будет иметь несомненный успех»[4874].

Донесение Арийца было невероятным достижением — о «Барбароссе» не знал еще даже германский офицерский корпус[4875]. Вечером 7 января 1941 года Голиков вызвал генерал-майора Василия Тупикова на Знаменку, 19 — в трехэтажный «Коричневый дом», в котором размещалась военная разведка. Тупиков (г. р. 1901), выходец из российской глубинки (Курской губернии) и выпускник Военной академии им. Фрунзе, был начальником штаба в Харьковском военном округе, хотя одно время служил за границей военным атташе (в Эстонии, в 1935–1937 годах). Сейчас же он был назначен военным атташе в Берлин под псевдонимом Арнольд и получил задание установить точное местоположение германских сил на многочисленных театрах. Он быстро понял, что «имеющиеся в Германии источники в большинстве не располагают серьезными возможностями добывания документальных данных о вооруженных силах Германии»[4876]. Ни Ариец, ни другие советские шпионы так и не сумели добыть копию «Барбароссы». Не удалось это и разведкам других стран[4877].

Военные игры

После армейского совещания Красная армия провела в Генштабе две военные игры на картах. Пакт с Германией перечеркнул все советские военные планы. Германия по-прежнему располагала сильнейшим разрушительным потенциалом и оставалась в центре внимания, но вследствие исчезновения Польши все прежние планы генштаба в одночасье устарели[4878]. Аннексия Прибалтийских государств изменила все расчеты и на северо-западе. Румыния оставалась вероятным партнером Германии, а к ней добавились Финляндия, Венгрия и Словакия. Впрочем, предметом очень серьезной внутренней дискуссии служил вопрос о том, будет ли нанесен главный вражеский удар к северу от непроходимых Припятских болот — на Минск, Смоленск и Москву в центре и на Ленинград на северо-западе — или к югу от Припяти, в направлении Киева и Кавказа. На играх