Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

изощренного использования бронетанковых дивизий для прорыва сквозь построения противника[4860]. «Передовая оборона» сводилась к сосредоточению частей на границе в укрепленных районах, где они должны были выдержать и остановить первый удар, а затем перенести боевые действия на вражескую территорию.

Советская военная доктрина издавна опиралась на передовую оборону и предполагала наличие интервала примерно в две недели между началом военных действий, для которого будут характерны столкновения ограниченных масштабов, и вводом немцами в дело основных сил, собранных в ходе мобилизации. Во время этого промежутка Красная армия должна была выдержать первый удар, а затем в ходе стремительного наступления перехватить инициативу, нанести врагу несколько быстрых поражений и тем самым сорвать его мобилизацию[4861]. Однако советская граница, которую надо было защищать от Германии и ее партнеров по оси, протянулась примерно на 2500 миль от Белого моря до Черного. Красная армия выдвинула к границе ряд своих лучших частей — 20 из 29 механизированных корпусов, почти 80 % своих новейших танков и более половины своих самых современных самолетов. Это сделало бы их очень уязвимыми в том случае, если бы немцы, как и во Франции, прорвали фронт крупными силами и замкнули в тылу кольцо окружения[4862]. У СССР имелись в тылу крупные резервы, которые можно было быстро ввести в бой, но немцы заранее сосредоточили на границе поистине огромные силы.

Ряд выступлений с резкой критикой советской военной доктрины канул в Лету в годы террора[4863]. Сталин запретил думать о чем-либо, кроме наступления. Советские теоретики, указывавшие на преимущества глубокой обороны — такие, как Александр Верховский, бывший военный министр Временного правительства, перешедший на сторону красных, — обвинялись в измене за то, что предлагали жертвовать территориями (включая даже Минск и Киев)[4864]. Тухачевский возводил именно такие обвинения на своего интеллектуального врага, стратега Александра Свечина, в 1930–1931 годах, когда Свечин был в итоге арестован в рамках так называемой операции «Весна»[4865]. Уцелевший Шапошников тоже твердо, хотя и не так решительно, как Тухачевский, стоял за передовую оборону с ее ориентацией на наступление.

Декабрьское военное совещание 1940 года проходило в новом здании наркомата обороны, построенном двумя годами ранее и сочетавшем в себе модернистские, классические и китчевые мотивы, включая стилизованные барельефы в виде танков и центральную башню, увенчанную красной звездой. Сталин на совещании не присутствовал. Отсутствовал и Ворошилов. Тимошенко, впервые председательствуя на таком собрании в качестве наркома обороны, открыл его приветствием 270 участникам совещания. Затем выступил с докладом начальник штаба Мерецков, осторожно затронувший тему недостатков Красной армии, но распинавшийся о том, как империалисты воюют друг с другом и как Советскому Союзу удалось уклониться от участия в войне, хотя он и сумел совершить «поход на запад», на новые территории. Жуков, командующий Киевским военным округом, привлек к себе внимание докладом, в котором подчеркивал приверженность СССР наступательной доктрине. Он выступал за то, чтобы посредством удара механизированными силами при тесной поддержке с воздуха, используя тактическую внезапность и фланговые маневры, прорвать фронтовую оборону противника и разгромить его тылы — иными словами, обращался ко все той же старой концепции глубокой операции, вызывая из небытия дух Тухачевского[4866].

Жуков в своем гимне воодушевленному наступлению приукрашивал критический период сразу после вражеского нападения. Именно этот период непосредственно сразу после начала военных действий разбирался в проницательной книге советского теоретика Георгия Иссерсона о гражданской войне в Испании и польской кампании Германии «Новые формы борьбы» (1940), в которой утверждалось, что мобилизованные и втайне развернутые вражеские силы способны на проведение операций, далеко превосходящих своими масштабами пограничные стычки и упреждающие удары, и что эти силы не будут уязвимы для контрнаступления[4867]. Участвовавший в совещании генерал Петр Кленов, командующий Прибалтийским военным округом, упомянул, что читал книгу Иссерсона. «Там даются поспешные выводы, базируясь на войне немцев с Польшей, что начального периода войны не будет, что война на сегодня разрешается просто — вторжением готовых сил, как это было проделано немцами в Польше, развернувшими полтора миллиона людей», — заявил Кленов. Он указал, что Польша — совсем не то, что СССР, и назвал ее слабой страной, которая к тому же утратила бдительность, в силу чего у нее «не было никакой разведки того, что делалось у немцев в период многомесячного сосредоточения войск».

Кленов ничего не сказал о немецкой кампании во Франции. Жуков отдавал должное германскому блицкригу на западе, но он тоже называл Францию слабой страной, в силу чего ее опыт якобы был неприменим в СССР[4868]. За исключением Иссерсона, советские военные тратили меньше времени на изучение нового германского стиля войны, чем на ознакомление с англо-французскими теориями войны на истощение, в которой опасался завязнуть Советский Союз[4869].

Генерал-майор Тимофей Хрюкин, заместитель генерального инспектора Военно-воздушных сил, выступил с осторожными замечаниями, опиравшимися на его опыт окопной войны в ходе советско-польской кампании. Он указывал, что воздушная поддержка оказывалась слишком поздно, уже после того, как наземные силы выполнили свою задачу (или не смогли ее выполнить). «Мы имеем опыт немецкого командования по взаимодействию с танковыми частями, — указывал он. — Я его изучал, он заключается в следующем. После того как танковые части прорвались в тыл на 70–80 км, а может быть, и 100 км, задачу авиация получает не на аэродроме, а в воздухе, то есть тот командир, который руководит прорвавшейся танковой частью, и авиационный командир указывают цели авиации путем радиосвязи. Авиация все время находится над своими войсками и по радиосигналу уничтожает узлы сопротивления перед танками». Хрюкин добавлял, что радиосвязь — «это самое главное». Хрюкин, которому едва исполнилось 30 лет, даже не должен был присутствовать на совещании (его начальник, приглашенный на совещание, не смог или не захотел на нем быть), однако в своем проницательном выступлении — одном из самых кратких — он также сумел подчеркнуть, что с точки зрения эффективности (снабжение запасными частями, обучение) важно иметь как можно меньше типов боевых самолетов, чего удалось добиться немцам, в противоположность французам, а также необходимость в вооружении советских самолетов пушками более крупного калибра, способными поражать вражеские танки[4870].

С заключительной речью выступил Тимошенко. «В смысле стратегического творчества опыт войны в Европе, пожалуй, не дает ничего нового, — заявил он. — Но в области оперативного искусства, в области фронтовой и армейской операции происходят крупные изменения». Он подчеркнул значение танковых армий и моторизованных дивизий, координирующих свои действия с авиацией, и указал, что, если выступления Первой мировой войны выдыхались из-за большой глубины обороны и подхода резервов, «немецкие танковые дивизии