Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

вошел в буро-зеленый кабинет начальника строительства Федора Георгиевича Логинова. Собравшись, вероятно, уже уходить, он стоял ко мне спиной и молча глядел в распахнутое темное окно.

Федор Георгиевич медленно вынул из ящика письменного стола пачку «Казбека» и пистолет и стал засовывать его в карман. И увидел меня в дверях.

— Ладно, — устало, грузно опустился Федор Георгиевич в поскрипывающее вертящееся кресло и бросил: — Присаживайтесь, писатель.

Я сел напротив Логинова.

— Вопросы?

У Федора Георгиевича было грубо вырубленное лицо и коротко остриженные волосы. Над умным лбом торчал смешной хохолок. Он перехватил мой излишне внимательный взгляд и, чуть усмехнувшись, повторил:

— Вопросы?

— Их много, — продолжая разглядывать хохолок, пробормотал я и вынул блокнот.

— Первый? — Логинов отлично понимал, о чем мне хотелось его спросить. — Интригует моя причесочка полубокс? — Он закурил. — Отец был бондарем. И я с детства бондарил. А ремесло это, доложу я вам, писатель, тяжкое, физически грубое. Но сложилось так, что стал я учиться, а затем довольно быстро начали меня выдвигать на разные посты. В середине двадцатых — директор меланжевого комбината в Боровичах. Все прекрасно, но хвораю. Собрали консилиум, и один ученый старичок говорит: «У вас болезненный процесс сокращения мышц, Федор Георгиевич. Спортишком надо заниматься — борьбой или боксом». Выбрал бокс. С болезненными процессами покончил. Но, к несчастью, человек я азартный — и вот через год… уже чемпион Ленинграда в тяжелом весе. Тренер говорит: скоро в чемпионы СССР. Но тут моей спортивной карьере положили предел: неудобно, говорят, деятель промышленности и публично морду бьет. Бить морду перестал, причесочку полубокс сохранил.

Лицо у Федора Георгиевича мужественное, простецкое, а речь насмешливая, временами литературно изысканная. Он сказал:

— Теперь записывайте. Восстановление начали в сорок четвертом, когда немцы были еще на острове Хортица, напротив разбитой плотины. Несколько инженеров и военных, и я среди них, проникли под огнем противника в потерну — туннель в теле плотины, имея целью определить объем разрушений. Я ведь еще на первом Днепре работал практикантом. Увидели картину ужасную: разрушены все агрегаты, здание станции, двадцать шесть быков. Человечеству не приходилось еще иметь дело с разрушениями такого масштаба. Прикинули: примерная стоимость восстановления — пятьсот миллионов рублей. Кстати, плотину немцы минировали, а выручили нас собаки: овчарки на нюх тол чуют.

Федор Георгиевич помолчал, спросил:

— Что на вас произвело впечатление, писатель? Наибольшее впечатление?

— Рыбы в кратерах турбин. Марсианская картина.

— Ну, это вы сочиняете.

Я смутился. Логинов был прав.

— Ладно. Записывайте дальше. Положение сегодня: закрыли несколько донных отверстий, ведем работу уже на уровне верхнего бьефа. Работают: немецкие военнопленные, несколько тысяч девушек и двести пятьдесят мужчин-инженеров — это мозг. А немцы и девушки — руки. Девушек сегодня видели на вашем фильме?

— Да. Я был потрясен.

Глаза Логинова стали цепкими.

— Чем именно?

— Реакцией. Во-первых, как автор. А во-вторых…

— Во-вторых — это главное. Измучились девушки. Свирепо, подло покалечила война их судьбу. Некоторые, извините, просто были немецкими овчарками. Термин известен? А тут великая любовь, великая верность. Вот девки и ревут, и вам овацию устраивают за вашу восточную Ромео и Джульетту. А работают девушки замечательно, яростно. Хотя хлеб получают черный. А военнопленные — белый. И ходят немцы на работу под командой своих офицеров. А генерал их вообще освобожден от работы. Сидит в бараке и делает стенгазету на немецком языке: составляет критические заметки и сам рисует карикатуры на отстающих. И довольно здорово. Вот так, писатель. Не случайно, я полагаю, слово «история» женского рода. Впрочем, это мысль туманная…

Я жадно пил шипящую, покалывающую нёбо газированную воду. Жара была адская.

Подошли трое американцев. Я уже видел их на монтаже первой турбины — ребята малорослые, рыжеватые, носы в веснушках. Впрочем, один был не рыжий, а альбинос. Он заплатил за три стакана газировки без сиропа тридцать копеек, а его товарищи вынули маленькие записные книжечки, и каждый пометил, что должен альбиносу десять копеек. И тут я вспомнил рассказ Федора Георгиевича про этих ребят.

Американцы привезли с собой из Штатов запас консервов, достаточный для ледового дрейфа в течение года. Спрятали консервы в платяных шкафах, а на кальку нанесли схему их расположения: съедят банку — зачеркнут на схеме. Большие педанты. Однажды альбинос обнаружил, что на кальке показана банка уксуса, а в шкафу ее нет, похищена! Американцы сразу жаловаться начальнику строительства. Федор Георгиевич спокойно их выслушал и спустил с лестницы, и американцы утратили последние остатки популярности. Теперь даже немецкие овчарки пренебрегали ими на танцах. А я из-за недостойной мелочности трех веснушчатых представителей антигитлеровской коалиции лишился уютного стандартного жилища, которое распорядился мне выделить Логинов.

С чемоданом и портативной машинкой отправился я из гостиницы на новое жительство и тут узнал, что домик заперт и его стерегут милиционеры.

Вскоре мне стали известны подробности поистине необычайного происшествия.

На стройку прибыл старший инженер Ричардсон (возможно, фамилию называю не вполне точно), чтобы руководить альбиносом и его веснушчатыми товарищами. Но они старому американцу не понравились, и для начала он заявил, что жить рядом с ними не будет. Вот Ричардсону и отдали мой стандартный зелененький домик с белыми ставнями.

А Ричардсон вселился в него и… исчез.

Строго говоря, ему и приезжать было не обязательно. Но так уж был составлен договор в Вашингтоне или Чикаго — не помню уже где. По этому договору советская сторона обязалась монтировать первые три турбины под присмотром американцев.

В свое время на строительстве Днепрогэса было несколько иностранных консультаций — американская, немецкая, шведская. Лучше поработали американцы. Руководитель американской консультации полковник Купер был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Первый Днепр стал славой американской фирмы, и после него она получила заказы в Австралии, Африке, Новой Зеландии. Поэтому после окончания войны, в отличие от других западных предприятий, фирма охотно согласилась поставить три турбины для первой очереди восстановления.

Ричардсон был весьма худой старик в широкополой темной шляпе, в черном длинном пиджаке, смахивающем на сюртук. Высокий белый воротничок с закругленными концами подпирал морщинистую шею американца. Нынче утром он вышел из домика, раскрыл над головой зонт и зашагал по проселочной дороге в сторону деревни «Тещин язык».

До деревни было километров пятнадцать. Три часа Ричардсон шел под солнцем, выбрасывая вперед худые длинные ноги квакера. В деревне украинские женщины ему кланялись.

Белые домики «Тещина языка» петляли вдоль пыльной дороги, среди подсолнухов и мальвы. Старый американец постучал в крайнюю избу, и вошел в ее прохладную полутьму, и пробыл в избе минут сорок. Затем появился, ведя под руку глухую старуху Горпину. Он принял ее узел с пожитками, раскрыл над головой старухи черный зонт, и они пошли в