Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

— Я вынужден вас огорчить, Виктор Борисович, — тихо говорю я, глядя в блюдце с остывшим чаем, — этот кусок я взял из вашего либретто.

Шкловский опять уходит в соседнюю комнату, и мне кажется, что он там плачет, и это не имеет к проклятому куску никакого отношения. Внезапно он возвращается и начинает опять что-то стирать.

— Я обвиняю вас в том, что вы этот кусок сохранили… Простите меня.

Дописав сценарий до конца, даю прочесть Шкловскому. Он обладает даром партитурного чтения. Проглатывает шестьдесят страниц за полчаса.

— Прелестно, — полупрезрительно, полувосхищенно говорит он. — Надо сдавать.

Презирает меня Виктор Борисович за стремление прочно построить вещь, найти кинематографический язык, понятный режиссеру.

Сценарий «Алишер Навои» Министерством кинематографии одобрен, члены сценарной комиссии С. Герасимов, И. Пырьев, Б. Бабочкин и другие дали оценку столь лестную, что ее неловко даже цитировать. Однако возникают обстоятельства, вынуждающие нас с Виктором Борисовичем сценарий доработать, расширить его социальный фон. На этот раз действуем «хором», советуясь с узбекскими друзьями. И решаем вчетвером подписать титульный лист: А. Спешнев, В. Шкловский, И. Султанов, Уйгун — в знак дружбы и братства.

НОЧНОЕ ЧТЕНИЕ

Ранняя осень 1945 года. Кончилась война с Японией. Мало еще кто понимает, что атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, — вызов человеческой надежде, вызов будущему.

Днем Ташкент источает запахи дынь, лёссовой пыли, хлорки, дыма мангалов, ночью — ароматы садов и свежести арыков.

За мной приехала старая черная машина, и я отправляюсь во втором часу ночи в ЦК партии Узбекистана.

Днем мне позвонил помощник первого секретаря Юсупова и сказал, что Усман Юсупович хочет со мной говорить о сценарии «Алишер Навои» и ждет меня в два часа ночи. По дороге я должен заехать за режиссером Камилем Ярматовым.

Заезжаю. Камиль мрачен, рвет зубами жареного фазана, которого убил накануне в городе детства Канибадаме. Мать Камиля приносит сыну роскошный английский костюм и помогает ему одеться.

Едем. Камиль молчит, охвачен беспокойством. От разговора с Юсуповым зависит судьба фильма.

Сценарий вызвал дискуссию в кругах востоковедов, возбудил спор двух академий — узбекской и всесоюзной. Арбитром по историческим вопросам назначили доктора наук Петрушевского, он исправил мелкие хронологические неточности и высказался за сценарий.

Последнее слово теперь за Юсуповым.

В ожидании встречи с ним я жил в Ташкенте странной, тревожной жизнью. Однажды появился режиссер Гр. Козинцев, оказавшийся моим соседом по гостинице. Неделю, не выходя из номера, мы проговорили (обед приносили нам из ресторана) о Востоке, об искусстве, о друзьях живых и мертвых.

Я прочел Козинцеву куски из нашего сценария:

«Хусейн преследует в бою мятежного тимуриада Ядыгара. Конь Ядыгара перескакивает через ручей. Хусейн бросает копье тупым концом в спину врага. Ядыгар падает в воду, и Хусейн сверху обрушивается на Ядыгара, и они в тяжелых шлемах и железных латах борются среди гремящей воды. Хусейн приближает свое лицо к лицу соперника, говорит хрипло:

— Много лет я не смотрел вам в глаза, Ядыгар. Еще в детстве вы хотели моей смерти. Но вот мы почти стары, и убью вас я.

— Сейчас вашей рукой убьет меня Алишер. Он приготовил ваши пушки и вашу победу, — захлебывается в воде Ядыгар.

Хусейн выпрямляется:

— Алишер и я — одно дерево.

— Вы — тень дерева, — бросает Ядыгар.

Хусейн захохотал.

— Если я тень, то вы побеждены тенью сабли и сбиты тенью копья.

— Я такой же тимурид, как вы. Только у меня нет Алишера. Моя смерть не ваша воля.

Хусейн насмешливо смотрит на Ядыгара.

— Я дарю вам жизнь. Встаньте, прощенный тенью дерева.

Ядыгар тяжело поднимается, с его шлема и кольчуги стекает вода.

— Ваши разбитые войска там, за холмами.

Ядыгар вскочил на коня, крикнул, исчезая в пыли:

— Глупец, вы сделали добро, ждите возмездия!..»

Прочел второй кусок, подсказанный метафорическим даром Виктора Борисовича:

«— Откажитесь от Алишера, пока не поздно, — говорит Маджеддин Хусейну.

— Молчи, молчи, — бродит по темному тронному залу Хусейн. — Есть сказка: птица несла человека по воздуху и хотела бросить его, и человек отреза́л от себя куски мяса и кормил птицу.

— Человек был благоразумен, — зажигает светильник Маджеддин.

Хусейн сел на трон. Дымят светильники.

— Но нельзя отдать птице сердце, — произносит Хусейн, — Алишер — мое сердце. Моя радость. Моя гордость.

Теперь перед Хусейном стоит бек Барлас.

— Мы живем не во времена Александра Двурогого. Мы люди степей и хотим, чтобы ничего у нас не изменилось.

— Но тогда рухнут города, исчезнут науки, умрет мысль.

Чадя, догорают светильники. Поэт-полицейский Наргис шепчет:

— Это все страшные сны, великий. Преданные тесней окружат ваш высокий трон. Мы — это покой, Алишер — борьба.

— Алишер — моя молодость, — бродит Хусейн по огромному залу.

— Молодость прошла, и терпение преданных истощилось. Сохраните зрелость. Есть далекие города… — Наргис улыбается. — Например, Астрабад…

— Отправьте Алишера в Астрабад, — советует мрачный Музафар Барлас, — хотя бы для того, чтобы сохранить ему жизнь…»

Мы с Козинцевым шагаем в жаркой тьме вокруг гостиницы. Он дружелюбно ядовит.

— Вероятно, историю с птицей действительно вычитал или придумал Виктор Борисович, — смеется Козинцев, — но все остальное, дорогой друг, вы заработали на «Тахире и Зухре» — стиль и, простите… дымящие светильники.

— Григорий Михайлович, мне кажется, вы ошибаетесь, — говорю я. — «Тахир и Зухра» — драма любви. «Алишер Навои» — трагедия власти.

— Но источник конфликта? — ликующим дискантом восклицает Козинцев. — Феодальный уклад!

Я возражаю:

— «Тахир и Зухра» — легенда. В основе «Навои» реальный материал истории. А совпадение стиля, может быть, только литературное, но не в методе и построении. Вспомните начало «Навои»: мир гор, равнин и каналов с разрушенными мостами наездом камеры сужается, и мы видим стебель травы, по которому ползет муравей. Юноши в одежде мусульманских студентов следят за муравьем.

«— Посмотрите, Алишер, — говорит молодой Хусейн Байкара, — ветер сбивает его, а он все ползет вверх…

— Потому что у него есть цель, — отвечает Алишер…»

— Помню, помню! — перебивает меня Козинцев. — И дальше ответ Алишера на вопрос учителя, почему они не занимаются, а болтают: «Мы учимся у муравья». Имею вопрос не к тимуридам, а к вам, дорогой друг: чему вы научились у муравья?

— Терпению. Но скоро со сценарием все должно решиться.

— И ваша цель — завоевать полмира? — язвит фальцет Козинцева.

— Безусловно, — смеясь, отвечаю ему в тон. — Главное — понять, чего ты хочешь.

— Вы хотите, — бросает Козинцев, — найти в товарище Юсупове союзника. Да, это важно.

…Едем. Ярматов дремлет. В ЦК нас встречает помощник Юсупова и говорит, что Усман