Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

джаза Каташека, игравшие еще недавно «у Жоржа» во Львове. Некоторые из них готовятся вступить в армию генерала Андерса, подчиненную лондонскому эмигрантскому правительству Польши, и отправиться через Иран в Палестину. А пока они торгуют во дворе студии английскими сигаретами, консервами, боевыми дамскими пакетами, в каждом из которых бюстгальтер, трусики, губная помада, пудра и пистолет. Впрочем, пистолеты, кажется, при вручении пакетов изымают.

В старом медресе снимаются боевые киносборники и большие исторические и военные фильмы.

В Ташкент эвакуированы Одесская киностудия, часть ленинградских и московских кинематографистов: режиссеры М. Ромм, Л. Луков, И. Хейфиц, А. Зархи, Н. Садкович, композитор Никита Богословский, автор знаменитых песен, и сценарист Б. Ласкин. Здесь будут поставлены «Два бойца», «Пархоменко», «Насреддин в Бухаре», закончен «Сухе-Батор», начат «Человек № 217», будут сниматься мои сценарии «Концерт пяти республик», «Глоток дыма», «Тахир и Зухра», «Дорога без сна», «Алишер Навои».

В Ташкенте живут сейчас многие русские писатели — Алексей Толстой, Николай Погодин, Всеволод Иванов, старый сценарист Георг Гребнер, Екатерина Павловна Пешкова, первая жена Максима Горького.

В маленьком бедном номере ташкентской гостиницы по утрам садятся друг против друга седовласый, с моложавым строгим лицом Александр Довженко и великолепно-уродливый, с расплющенным носом Соломон Михоэлс и, опираясь скрещенными руками на почти одинаковые бамбуковые палки, начинают привычно-вдохновенный спор об искусстве, национальной форме, театре, кино, жизни, будущем. Удивительно разные они и чем-то необычайно схожие — прочностью посадки, что ли, бамбуковыми тростями, взвешенно-пламенными мыслями.

Однажды в гостинице, а затем в кинематографическом караван-сарае появляется Николай Вирта и таинственно сообщает, что имеет поручение, как сын духовного лица, склонить муфтиев Средней Азии объявить Гитлеру священную войну — газават.

Начало сорок четвертого… Каждый день с девяти утра диктую на студии секретарю сценарного отдела Юдифи Самойловне сцены для «Тахира и Зухры». Юдифь Самойловна замкнута, исполнительна, сурова, интеллигентна. В прошлом она журналистка, все ее близкие погибли, уничтожены гитлеровцами, а фамилия Юдифи Самойловны… Гитлер, и она это мучительно скрывает.

Диктую в утренней прохладе и в духоте полдня. Разрушая сердце, глушу отвратительные папиросы, набитые искрошенными стеблями какой-то травы, а не табаком. Папиросы эти продают возле студии, на бедном живописном базаре, где между лотками со сладким белым луком и синими баклажанами и пустыми чанами для лагмана бродит человеческая беда, пахнущая дымом, йодом, цветами и дезинфекцией.

После часа дня принимаюсь за дела студии — беседую с авторами, режиссерами, диктую письма и заключения. Оргвопросами сценарного отдела ведает мой заместитель, неунывающий старый одесский комсомолец и чоновец М. М. Макаров, изящные, изысканно вежливые послания об отклонении рукописей сочиняет литературный критик, ленинградец И. Л. Гринберг, сценарии на узбекском материале консультирует наш редактор И. А. Султанов, впоследствии директор студии, а затем заместитель Председателя Совета Министров УзССР по культуре.

Однажды приходит из Москвы телеграмма: «Возложить временно обязанности художественного руководства студией на начальника сценарного отдела Спешнева». Я впадаю в отчаяние, но очень скоро с интересом втягиваюсь в круг своих новых обязанностей.

Среди вавилонского смешения красок жизни, расплавленных азиатским солнцем, сочиняю теперь не только заключения и письма, ремарки и диалоги, но и мизансцены. Убеждаюсь, Ганиев понимает: мизансцена — это философия пространства. Художник Варшам Еремян закрепляет в эскизах наши поиски стиля. Мне кажется, мы на верном пути. И наконец найден Тахир — молодой Аглаев.

Примерно в это время группу работников студии, и меня в их числе, Верховный Совет УзССР награждает Почетными грамотами «За участие в создании высокохудожественных кинопроизведений в годы Отечественной войны».

Муэдзин с глинобитного минарета проклинает нас все реже: священная война против Гитлера становится победоносной, и это сейчас больше занимает мусульманский мир, нежели запреты Корана.

Изредка случаются часы передышки, мгновения кейфа, летней неги. Мне напоминают о них акварели Варшама Еремяна, висящие на стене моей нынешней московской квартиры. На обратной стороне картонов Варшам написал: «Алишеру Спешневи», — видимо, в память нашей общей причастности к фильму «Алишер Навои».

На легких, размытых акварельных этюдах узбечка в красном платочке с ребенком на руках среди старого города, мужчина на ослике, охра и сиенская земля, потом кобальт и зелень, и река, и коричневые ноги женщины по щиколотку в воде, белесое небо, лодка и верблюд вдали, дети, нега праздного летнего дня.

Нега праздного дня в тени карагача…

Мы расположились на потертых паласах, брошенных на деревянный настил деревенской чайханы. Между досками поблескивает вода, под нами бежит широкий прохладный арык. Жаркий ветер временами доносит дымок поспевающего на огне плова. Наби Ганиев рассказывает историю о святом в образе пса, в патетических местах страстно округляя темные глаза. У Наби есть семья, дети, но эта сторона его жизни от меня скрыта. Впрочем, в его рассказе участвует сейчас некий родственник, к которому Наби поехал однажды в Фергану на праздник урожая. Родственник — человек осведомленный, служит в милиции, и первым узнал, что в окрестностях города появился святой.

Замешательство произошло во время тоя — святой пришел, чтобы поесть среди людей. Разнесся слух: поест и начнет исцелять. Устав от гомона и празднословия, Наби решил прогуляться, видит — из-за кустов на него глядит святой, и глаза у него испуганные, страдальческие и вроде Ганиеву знакомые.

На четырех лапах, то есть на руках и ногах, святой спешит к лесу. На нем старый халат без рукавов, похожий на попону, волосы и борода висят, как шерсть, метут землю. Наби ускорил шаг, чтобы лучше разглядеть святого. Возле рощи тот еще раз оборачивается, становится на ноги и пропадает среди деревьев.

Наби бежит следом, но в лесу святого не находит. Возвратившись к праздничным столам, рассказывает о случившемся родственнику.

Родственник посылает в лес милиционеров, и вскоре они возвращаются: святой бежит по-собачьи впереди них и мычит, мотая лохматой головой, скорбно взирая на людей. Наби сообщает родственнику, кого именно напоминают ему мученические глаза человека-пса.

Святого везут в Фергану, и на первом же допросе выясняется, что это бывший кассир Ташкентской киностудии, скрывшийся несколько лет назад с похищенными ста пятьюдесятью тысячами рублей. Отчаявшись спокойно насладиться сокровищами, кассир в порыве преступного вдохновения решает зарыть деньги, отрастить волосы и бороду и стать безъязыким отшельником в образе собаки.

Юлдаш Акзамов, сорежиссер Ганиева, и оператор Краснянский подтверждают: история подлинная. Да иначе Ганиев и не стал бы ее рассказывать.

В часы кейфа под карагачом ценятся рассказы фантастические, но основанные на истинных событиях.

Участники бесед от случая к случаю меняются, но, мне кажется, сегодня здесь все: Камиль Ярматов в пробковом шлеме, деликатный, всегда благоразумно-сдержанный киновед и сценарист Сабир Мухамедов, энергичный режиссер Дик Сабитов, бывший ассистентом у Эйзенштейна по картине «Ферганский канал», увы не состоявшейся, рядом с ним оператор Демуцкий, сделавший вместе с Довженко знаменитые ленты «Арсенал» и «Земля»,