Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

короткие тени. Пахло бензином и теплицей, полной июльских цветов. Мы ехали на «иване-виллисе» в Янгиюль, небольшой, но отмеченный судьбой городок, в котором были музыкальное училище и театрик с залом, напоминавшим золотую коробочку.

В Янигюле мы с режиссером Ганиевым надеялись найти юношу на роль Тахира. Ганиев сидел рядом с шофером, и я видел сзади его ровно загорелую бритую голову с поблескивающей лысой макушкой. Иногда Ганиев оборачивался ко мне, чтобы удостовериться, что его соображения о подборе актеров для «Тахира и Зухры» производят на меня должное впечатление, и тогда выпуклые настороженные глаза Ганиева вспыхивали и округлялись, а полный рот кривился в доброжелательно-иронической усмешке. Бобохана, полагал Ганиев, будет играть Исматов, Корабатыра — Шукур Бурханов, оба артисты замечательные. Зухру — юная Юлдуз Ризаева. Все они впоследствии станут баловнями прессы, а Бурханова в Англии назовут «великим восточным Конрадом Вейдтом».

Приехав в Янигюль, мы побеседовали с директором золотой коробочки и отправились в персиковый сад. Среди деревьев стояло белое двухэтажное здание, из которого доносились вокализы. Художественный руководитель этой консерватории на земле, голый до пояса, перекапывал кетменем почву вокруг персикового дерева. Все преподаватели и студенты здесь в свободное от занятий время работали в саду, и каждому принадлежали растения и домашние животные: худруку, скажем, десять персиковых деревьев, профессорам — пять-шесть, студентам — по два дерева. Помимо этого преподаватели владели коровами, а студенты козами.

В Янигюльской консерватории собирали одаренную молодежь со всей республики, но исполнителя на роль Тахира мы здесь не нашли.

Через несколько дней меня попросили руководить кинохроникерами на открытии после ремонта старой мечети в районе Урды: съемки предназначались для документального фильма «Церковь в СССР».

Когда я приехал на место, сын главного муфтия Средней Азии уже читал напевным гортанным голосом Коран в переполненной мечети. Читал замечательно.

Все молящиеся мужчины не могли разместиться внутри здания и частично расположились на джойнамазах — ковриках для моления — вокруг мечети, под палящим солнцем. Голос чтеца, доносившийся из полумрака мечети, был хорошо здесь слышен. В отдалении, за глубоким рвом, стояли в черных чачванах женщины. Некоторые из них присели на корточки и были похожи на больших темнокрылых птиц.

Переговорив с операторами и наметив план съемки, я тоже присел на корточки, чтобы не обращать на себя внимания. Рядом со мной на джойнамазе, опустив голову и поджав под себя ноги, покачивался юноша в европейской рубахе с галстуком, поверх которой был наброшен халат. Казалось, юноша всецело сосредоточен на словах шестой суры священной книги. Но вдруг он повернулся и насмешливо поглядел на меня. Взгляд его говорил: «Не придавайте значения моему присутствию здесь».

Юноша подмигнул мне. И я узнал его. Это был один из претендентов на роль Тахира, танцовщик из академической оперы.

— Видел вас на студии? — шепотом спросил я.

Юноша закивал и стал оглядываться. Потом сказал:

— Здесь я с отцом.

Вскоре среди молящихся появился в зеленом золотошвейном халате главный муфтий Средней Азии. У него была длинная редкая седая борода и узкие щели беспощадных глаз. Через переводчика я попросил старца дать интервью для фильма. Он сразу согласился и вскоре весьма привычно и умело позировал перед камерой.

Мимо меня прошел, поддерживая отца, претендент на роль Тахира и опять, зардевшись, подмигнул мне. Отца его я тоже узнал. Это был знаменитый повар, инвалид войны с деревянной ногой. В его махалля были самые большие чаны для плова. Они принадлежали обществу, жителям квартала. Повар умел приготовить плов — свадебный или по случаю повышения по службе — на пятьсот, на тысячу человек. А это великое искусство. Всем гостям должно хватить, и все должны быть довольны.

Ганиев возил меня смотреть, как работает повар, а сам беседовал с сыном-танцовщиком, объяснял ему роль Тахира и смысл сценария. Вот почему танцовщик подмигивал мне во дворе мечети, куда они с отцом пришли не молиться, а слушать искусного чтеца.

С помощью Ганиева все лучше понимаю мир Азии. Ганиев — интереснейший тип среднеазиатского интеллигента, по-восточному глубоко образованного, но совершенно чуждого западной культуре.

Мы идем с ним по улице Навои, и он почтительно здоровается со стариком в белой чалме и синем халате.

Старик долго смотрит нам вслед и кивает головой.

— В игре, — говорит мне Ганиев, — он был палачом и отрубил моему дяде голову. В старое время существовала такая игра — в царя, визиря, вора и, палача. Расскажу как-нибудь вам эту историю.

Я оборачиваюсь — старик все еще стоит среди пыльного зноя, держит в руке длинную дыню цвета змеи. Он улыбается, покачивая головой.

Теперь они будут мне сниться, старик и сам Наби Ганиев, потому что моя судьба и судьба старой легенды о любви, заново открытой Собиром Абдуллой, в его руках: я уже люблю свой сценарий, но еще не знаю, что Наби с ним сделает.

Роль принцессы Маохим в «Тахире и Зухре» будет играть снайпер-разведчик, юный герой обороны Москвы, однофамилица режиссера Зебо Ганиева. Она ушла на фронт из ГИТИСа в сорок первом. Она красива. У нее прострелено бедро.

Вспоминаю и другую молодую актрису — Лолу Ходжаеву, сталинскую стипендиатку и внучку последнего кокандского хана Худояра — и ее четырнадцатилетнюю сестренку с нарисованным кружочком между бровей, так сказать, принцессу из седьмого класса советской трудовой школы.

Сестры живут в общежитии, где пахнет свежевымытыми деревянными полами. Каждое утро Лола прикалывает булавкой к сюзане над своей постелью какую-нибудь максиму или цитату — из Чехова, Байрона, Маяковского или Навои, под знаком которой намерена прожить день.

А дни фантастические, и не только для начитанной Лолы.

Вспоминаю сорок первый, сорок второй… Сквозь войну прорываются на Восток заводы. Станки снимают с колес, и они начинают работать под открытым небом, бессонными ночами обрастая стенами. На Чирчике строят ГЭС. В Ташкенте роют канал для электростанции, разделив работу на участки между школами, фабриками, институтами. Но в мире, где властвует железная бессонница войны, где все ей подчинено, существует и прошлое.

Утром и вечером муэдзин с маленького глинобитного минарета в старом городе проклинает нас за то, что мы творим фетиши, то есть образы людей. Коран запрещает это.

В старом медресе — киностудия. В кельях монахов — операторские боксы.

А во дворе — караван-сарай, в котором война свела людей с запада и востока. Польская актриса, маленькая, удивительная Ядвига Анджеевская, глядя на важно и грустно идущего за забором студии верблюда, вдруг перевоплощается в него и шагает в толпе актеров, медлительно покачивая шеей, жуя вытянутыми губами, кажется, даже горб вырос у Ядвиги. Здесь, в кинематографическом караван-сарае, каждодневно толкутся, обмениваясь новостями, бегствующие артисты Варшавского, а затем Львовского театра миниатюр Конрада Тома, музыканты из