Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

острой, вяло покачивающейся морды, словно сделанной из бумаги, и железным скелетом с какими-то крутящимися колесиками. Мобиль вздыхает, а потом слышится его клекот и смех, и где-то возле ржавых позвонков чудовища начинают бегать маленькие металлические детишки. Этот дом меня разлучает с Амбруазом, потому что в нем обитают миракли цивилизации, человеческой растерянности и отчаяния.

Внизу, на открытой площадке, они дают сейчас диковинные балаганные представления: женщина с огромной полуобнаженной грудью глотает огонь, маленький, с булыжниками мышц мужчина в серебряных штанишках разрывает цепи на волосатой груди, в тени дерева просто для себя поют длинноволосые индонезийцы, рядом старичок и девушка в белом и голубом удочками с магнитом жеманно ловят жестяных рыбок, а человек-кукла с дурацким нарумяненным лицом и неживыми глазами, деревянно дергаясь, старается ухватить кого-нибудь за руку, сжать ее до нестерпимой боли и выманить как можно больше франков — миракли, средневековье у стен дома с вывороченными кишками технологического века.

За день до отъезда Олег получает официальную справку: «Мсье Амбруаз Мбия покинул Францию». Эти слова меня больно ранят. Вероятно, мы больше никогда не увидимся.

Он покинул Францию. Это прощание. Не только с ним — с Африкой. Я знаю, «Черное солнце» и «Хроника ночи» — мои последние фильмы о мире, который владел моим воображением почти всю жизнь — от двадцати до шестидесяти, сперва как мечта о далекой земле, затем как мечта о человечности и братстве, как боль и политическая реальность со всеми трагическими противоречиями и, наконец, как предупреждение в форме мечты.

Это прощание с темой.

Это прощание с черными мессиями, с охотником на слонов Суртаном, с колдуном и Джоном, с Мишелем Тагора и Дутой Сэком, с черными друзьями юности.

Прощайте, Амбруаз. Пусть из-за цифры головного знака не прольются потоки крови.

Часть вторая

АЗИАТСКАЯ ЛАЗУРЬ, ГОРЕЧЬ ДНЕЙ

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕВРАЩЕНИЕ ХАДЖИ-МУРАТА

Год 1936… Перебежать раскаленную ашхабадскую улицу в полдень — подвиг.

Ночью в гостинице спим меж двух слепящих стосвечовых ламп в надежде спастись от невидимых флиботомусов, разносчиков пендинки.

Впрочем, ко всему привыкаешь — к неистовой жаре, к флиботомусам, к миражам, даже к землетрясениям.

Не так давно, за три дня до толчка, змеи спустились с Копетдагских гор, прошли через Ашхабад и навсегда скрылись в песках.

По утрам и после пяти улицы города наполняются велосипедистами в высоких лохматых шапках — тельпеках. Поскрипывающие седла их велосипедов покрыты попонками, а через рамы перекинуты ковровые сумки — хурджины. Туркмен украшает свой велосипед, как коня.

В Туркменкульте я появился рано утром и стал задавать наивные этнографические вопросы директору института: что такое «тюйя», что такое «тмга» и т. д. Некоторое время директор мне терпеливо отвечал, потому что я был гостем из Москвы, одним из четырех сценаристов, приглашенных для ознакомления с жизнью республики. Но в конце концов я все же утомил директора, и он отослал меня к консультанту Хаджи-Мурату, никакого отношения, естественно, к толстовскому герою не имевшему.

Постучав, я вошел в побеленную известью, пронизанную солнцем комнатку, где спиной к окну, за письменным столом сидел темнолицый старичок в опрятной чесучовой толстовке, с седыми волосами на косой пробор.

Старичок приветливо улыбнулся, держа в маленькой глиняной руке пенсне в золоченой оправе.

Я стал задавать свои вопросы. Старичок отвечал охотно и с большим знанием дела. И вдруг мне пришла шальная мысль спросить Хаджи-Мурата, каким образом и через кого басмачи получали английское оружие. Руки старичка замерли над столом, и я заметил, что мизинец и указательный палец на левой кисти Хаджи-Мурата дрожат. Я смутился, стал объяснять, что вопрос продиктован интересами будущего сценария. Замешательство моего собеседника длилось не долго. Он надел пенсне, спокойно улыбнулся и сказал, что подобные вопросы просит задавать не ему, а директору Туркменкульта.

Я поспешно вернулся в кабинет директора и рассказал о случившемся. Директор расхохотался.

— Нашли кого спрашивать! Он-то и снабжал басмачей английским оружием.

— Этот старичок?!

— Ну да.

И директор рассказал мне удивительную историю опрятного консультанта в толстовке.

Отец Хаджи-Мурата, богатый туркменский бек, решил дать сыну европейское образование. Стада бека приносили золотой аргал. Хаджи-Мурат закончил в Петербурге Кадетский, а затем Пажеский корпус и был назначен камер-пажом к императрице. Он носил ее тяжелый плащ вместе с юным бароном Маннергеймом, будущим президентом Финляндии, и графом Игнатьевым, впоследствии советским генерал-лейтенантом, членом Союза писателей и автором знаменитых воспоминаний «50 лет в строю».

Когда Игнатьева назначили в русское посольство в Париже военным атташе, он взял с собой Хаджи-Мурата.

Молодой туркмен был полиглотом, владел всеми европейскими языками, не считая восточных и даже мертвых.

Хаджи-Мурат быстро акклиматизировался на улице Гренель и зажил жизнью парижского дипломата, фланера и бульвардье. Вечерами он играл в посольских гостиных в бридж или бродил по Елисейским полям в поисках приключений. И эта призрачная парижская его жизнь оплачивалась золотым аргалом, который приносили несметные стада бека на далеких диких закаспийских пастбищах.

Когда в России произошла революция, Хаджи-Мурат оказался не у дел. Понимая, что прежнее существование рухнуло и в Париже он без денег никому не нужен, Хаджи-Мурат решил пробираться на родину, в Туркестан.

Ему удалось тайно перейти границу и добраться до Красноводска.

В грязной красноводской столовке, среди трахоматозных нищих и ожидающих своего часа политических авантюристов в галифе и с ядом в перстнях, Хаджи-Мурат, камер-паж и человек без средств и ясных видов на будущее, познакомился с Фунтиковым, в ту пору главой эсеровского правительства в Туркестане.

С потолка свисали клейкие полоски бумаги с налипшими умирающими мухами, Фунтиков и Хаджи-Мурат говорили о будущем, и внезапно глава эсеров предложил Хаджи-Мурату пост военного министра в своем правительстве. Ворвался ветер с зеленого сердитого Каспийского озера, названного морем и бывшего некогда океаном, загремели на сквозняке полоски с умирающими мухами, накатило на Хаджи-Мурата чувство отчаянного одиночества, и он, махнув на все рукой, согласился.

В качестве военного министра он и снабжал басмачей английским оружием. Однако и эта жизнь и бессмысленная борьба оборвались. Войска Фрунзе разгромили Фунтикова, и Хаджи-Мурат бежал в Северную Персию, где стал курбаши, предводителем шайки разбойников.

Теперь он был один во всем мире, и у него ничего не осталось, кроме воспоминаний, отчаяния и мечты о стадах, приносящих золотой аргал, или просто о спокойном сне по ночам среди холода персидских гор.

Он был умным курбаши и не жестоким, и поэтому его мюриды ему не верили, и он спал тревожно, подложив под голову седло с углублениями для двух маузеров со спущенными предохранителями.

Полиглот, слонявшийся еще недавно