Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

приземлиться в глубине археологического колодца, между обломками амфор и острыми срезами камней. Пытаюсь сразу встать на ноги, но из этого ничего не выходит, — в левой ступне острая боль. Я прыгаю на одной ноге, кричу в синеющий надо мной квадрат неба:

— Люди! Я, кажется, свалился!

Издали доносятся обрывки слов, смех. Различаю голос жены:

— Да ну его, не обращайте внимания. Он вечно прикидывается.

Потом слышу — девочка что-то объясняет Давлату по-туркменски.

Наконец наверху, в квадрате небесной бирюзы, появляется атлетический торс моего друга, спутника и соавтора по двум фильмам Александра Александровича Филимонова. Он сразу понимает, что я не прикидываюсь, но прежде чем приступить к спасательной операции, выхватывает из футляра «лейку» и трижды щелкает затвором — я увековечен.

Нарком между тем растолкал чувствительного шофера, мужчины связывают поясные ремни и с трудом вытаскивают меня из жилища завоевателя мира.

От вершины холма до автомобиля Александр Александрович несет меня на спине, и я благословляю судьбу, что она мне послала в соавторы чемпиона СССР по академической гребле и мастера спорта.

Через три часа рентген и итог — трещина в щиколотке, но сдвинутого перелома нет. Придется лежать в июльском пекле гостиницы.

Лежу под мокрыми простынями. Сперва они кажутся ледяными, и от их стужи знобит. Потом становятся липкими и жаркими. Ночью сплю голый, и мне снятся перекатывающиеся пески, под которыми идет большая ящерица — варан. Я просыпаюсь от шелеста насекомых в слепящем свете лампы у виска.

Вспоминаю недавний путь. Запомнил его как неутолимую жажду. От Москвы до Ашхабада выпил сто шестьдесят стаканов чаю.

После Актюбинска чай стал мутный, с песком.

Песок окружал нас теперь со всех сторон. За окном вагона поворачивались зыбкие горбы барханов.

И вдруг я увидел мираж: в горячем мерцании дальних песков плыли каравеллы Колумба, белели женственно изогнутые паруса.

— Разумеется, — сказал сосед по купе, — корабли на горизонте принадлежат не Колумбу, а Каспийскому пароходству. И это не видение из прошлого, а всего лишь оптический обман — парабола нагретого воздуха перекинула парусники с Каспия в Каракумы.

Я пил чай, мираж среди пустыни все еще стоял в окне старого бельгийского спального вагона. Поезд замедлил ход и остановился перед семафором.

Я спрыгнул с подножки в песок. В нем можно было спечь яйцо. Сосед по купе, давно живущий в Туркмении, вспомнил в эту минуту, как прекрасна в пустыне весна, осыпающая темные кустики нежным лиловым цветением гелиотропа.

Поезд тронулся. Неизвестно откуда появившаяся косматая туча тельпеков помчалась за вагонами на верблюдах и пропала за барханами, как приветствие неведомого мира.

Купе поблескивало лаком и медью; я снова жадно пил чай, а на горизонте из дрожащего воздуха, словно из проявителя, опять проступил образ неутолимой жажды — мираж: плыли каравеллы Колумба. Я пил сто сороковой стакан — мы приближались к цели.

Не сон и не явь — на меня смотрит, покачивая маленькой желтой головкой, ядовитая, смертельно изящная «стрелка». Она сидит на хвосте, похожая на половину свастики. Такие змейки в Каракумах выпрыгивают из-под колес грузовика…

Но сейчас на меня глядит другая тварь, и это явь. Седобровый Давлат, сидя на корточках, что-то шепчет своей змее. Она вылезла из рукава его халата и расположилась кольцами вокруг большого глиняного кувшина с молоком.

Давлат каждый день приносит молоко. Иногда он приходит со змеей, чтобы развлечь меня. Я ненавижу пресмыкающихся, но жена радуется: она готова смотреть на них часами и разговаривать с ними, как Давлат, который гордится своей змеей.

У старика изрытое, сухое, как такыр, лицо, оглушенное старостью. Он живет в глинобитном поселке на границе первых и вторых песков, где обитают молочники и гробовщики. Говорят, добрый старик с умной змеей был басмачом. Трудно в это поверить.

Вечером приходит молодой Давлат, нарком просвещения, рассказывает, что еще недавно, чтобы найти грамотного человека, надо было объехать шесть-семь сел. Истинной бедой, говорит Давлат, был старый арабский алфавит. Мне представляется сложная арабская вязь на камнях, усеянных мелкими ящерицами, мертвый город Анау с мазарами, изъеденными ветрами, и среди этого пустого глиняного города конусообразных домов-могил — Давлат, который хочет, чтобы в пустыне ничего не менялось, кроме миражей. А мой гость уже говорит о цветах ореха, плодах граната, финиковых пальмах, о богатстве субтропиков Туркмении, об открытых в республике изобильных сульфитах, нефти, угле, марганце, меди, натуральной сере, огнеупорных глинах — обо всем, что поможет изменить жизнь и пустыню. Потом мы играем с молодым Давлатом в шахматы и рассуждаем о книгах, о будущем фильме.

Часто Давлат — нарком приводит ко мне своих товарищей — инженеров, учителей, работников ЦК, чтобы облегчить мне вынужденную бездеятельность, словно не я, а он виноват в том, что московский сценарист угодил в тронный зал Александра Двурогого. Среди друзей Давлата не только туркмены и русские, но и приезжие узбеки. От них узнаю удивительную историю Туркменского университета, учрежденного по инициативе Ленина. Зная, что дело просвещения угнетенных народов Востока ложится на плечи русской интеллигенции, Владимир Ильич направил в Ташкент эшелон с профессорами и учебными пособиями. Эшелон прокладывал себе путь через всю страну, охваченную гражданской войной, и привез в Среднюю Азию знания.

Слушая своих новых друзей, я ежевечерне погружаюсь в их мир. А утром опять приходит старый Давлат и приносит молоко, и долго молча сидит на корточках, и смотрит на меня слезящимися глазами, и его лицо, иссушенное жизнью, как такыр, неподвижно.

Он тоже часть мира, который я узнаю.

Я еще не ведаю, что через несколько лет в тридцати пяти километрах от иранской границы меня будет встречать польский режиссер Юлиуш Гардан как представитель эвакуированной в Ашхабад Киевской киностудии, для того чтобы совместно работать над фильмом о дружбе Пушкина и Адама Мицкевича. И вместо миражей с женственно изогнутыми парусами кораблей я увижу полную тревог, утрат и печали красноносую ашхабадскую зиму.

ВОИН С ПЕРСИДСКОЙ МИНИАТЮРЫ

Жили мы тогда в Москве, в Кречетниковском переулке, в двух крошечных комнатушках с голландскими печами. На Новый год жена позвала детей, и они играли и читали стихи вокруг елки. Когда жена вносила из кухни в веселую тесноту нашего жилища кушанья, мотыльки свечей на елке метались и дрожали. Я ждал взрослого гостя, режиссера. Он опаздывал.

Дети пели. Пахло воском и хвоей. Наконец режиссер явился и стал пробираться среди детей ко мне во вторую комнатку, опираясь на палку с резиновым наконечником. Он сильно хромал. У него были сросшиеся брови, изысканно-суровое лицо воина с персидской миниатюры.

— Камиль Ярматов, — хмуро представился он, не подавая руки. — У вас дети, я помешал?

— Садитесь, — сказал я, освобождая