Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

Ждем. Третий час ночи. С нами Вахабов, секретарь по пропаганде.

В три появляется Юсупов, большой, грузный, с глазами навыкате, бросает поочередно Ярматову и мне тяжелую руку-бифштекс, приглашает в обширный кабинет, усаживает, предлагает сухие фрукты, зеленый чай и… просит прочесть ему «Алишера Навои». Я показываю на окно, за которым голубеет небо в легких розовых облачках. Юсупов не улыбается. Он привык работать ночью, и литературное чтение на рассвете для него обыденно.

Я раскрываю рукопись и начинаю читать. Второй экземпляр перед Юсуповым. Он слушает и водит красным карандашом по строчкам текста. Ярматов сидит с закрытыми глазами в отдалении длинного стола, рядом с Вахабовым и зампредсовмина по культуре, моим узбекским коллегой Иззатом Султановым.

Читаю. Заря за окном разгорается.

Прочел. Юсупов обращается к Вахабову:

— Ну, что скажешь?

— Якши, якши, — покачивает одобрительно головой Вахабов, — диалог, идея, поэт и султан: Алишер нес светильник перед слепым. Красиво. Якши, якши.

Юсупов резко поворачивается ко мне, бросает на стол руку-бифштекс:

— А по-моему, не боевое, не социальное произведение.

Ярматов в отдалении тихо вскрикивает. Я прошу Юсупова более подробно объяснить свой вывод. Он это охотно делает, мрачно поглядывая на меня. Довольно скоро понимаю: Юсупов не прав, ошибается. Спрашиваю его:

— Хотите, чтобы придворный поэт и визирь султана Алишер Навои был похож на одного из ваших секретарей обкома?

Ярматов в ужасе от моей дерзости. В глазах секретаря ЦК поблескивают опасные искры.

— Значит, так, — медленно наваливается всей своей тяжестью на стол Юсупов, — вы, товарищ Спешнев, пришли в Центральный Комитет Узбекистана с убеждением, что про Навои и его время все знаете, владеете полной истиной, а Усман Юсупов вообще не понимает истории своего народа?

Ярматов закрыл лицо руками, словно вознося молитву о спасении.

Но тут меня неожиданно поддержал Султанов, и мы, перебивая друг друга, стали доказывать Усману Юсупову свою правоту, разумеется отвергая предположение, что он не понимает истории своего народа. Юсупов сумрачно слушал. И вдруг, бросив на рукопись сценария тяжелую руку, азартно воскликнул:

— Хорошо! Когда будет готова картина?

Ярматов выпрямился над столом, решил высказаться, но Юсупов его не слушал.

— Вот сделаете картину, тогда поспорим! — бросил он.

С трудом смиряя радость, Ярматов и Султанов заговорили о нуждах постановки — кольчугах, пиках, мечах, которые надо просить у группы «Ивана Грозного», о шелках, фанере, строительном лесе.

Я молчал. Юсупов наблюдал за мной, прищурив стереоскопический глаз. Потом спросил:

— Сколько вам лет, товарищ Спешнев?

— Тридцать три, — ответил я. — Даже больше.

— Возраст Христа, — сказал Юсупов. — Уж немолодой человек, а совсем не наблюдательный.

Я был озадачен.

— Не заметили, дорогой товарищ, когда читали, что Юсупов плакал. Вы написали прекрасное, глубоко поэтическое произведение. — И снова бросив на стол тяжелую руку: — Но не боевое! Будем спорить, когда сделаете картину!

Карина была сделана, получила различные премии. Ее показали ассамблее ООН в Нью-Йорке, а с артиста Хамраева, исполнителя роли Алишера, как мне рассказал Ярматов, слепили статую и, кажется, поставили в центре Ташкента.

Сожалею об одном: спор с Юсуповым так мы и не продолжили. Больше я его никогда не видел. Когда Усман Юсупов умер, я вспомнил его давние слова: «Чалма — это будущий саван мусульманина, в нем двадцать метров ткани». Вспомнил об этом потому, что деятельная душа Юсупова стремилась ускорить бег дней.

ПО СЛЕДАМ ПРЖЕВАЛЬСКОГО

Я вошел в вагон метро, снял шляпу, и девочка лет пятнадцати, увидев мои седые волосы, уступила мне место: «Садитесь, дедушка». Я сел, и тоска сжала мне сердце. Вскоре поезд остановился, вошли новые пассажиры. Я надвинул на лоб шляпу и стал читать газету. Какая-то усталая женщина сказал мне: «Молодой человек, уступили бы место в самом деле!» Я смущенно поднялся, гремели колеса, а время моей жизни уносилось — я мчался назад.

Выйдя из метро, встретил Шагжина и сразу не узнал его. Маленькие раскосые добрые глаза глядели из глубин его лица, опушенного сединой, как у зверька на снегу, — из глубин прошлого. Шагжин шепнул мне: «Белый верблюжонок». Я ваш переводчик Иринчинов из «Пржевальского»… И сразу я все вспомнил. «Белый верблюжонок»… Пронзительная, тихая степная песня. Шагжин пел ее всякий раз, когда мы встречались. Теперь Шагжин певец и драматург, народный артист Бурятии, но живет в Москве.

Тогда ему не было и тридцати, наверное.

Вспомнили семнадцать киноэкспедиций Сергея Юткевича по следам Пржевальского, нашего консультанта, доктора географических наук Э. М. Мурзаева, монгольских, корейских и китайских актеров, китайских детей в пустыне, замечательно снятые Сергеем Иосифовичем сцены в китайском театре. Я рассказал Шагжину, что довольно часто вижу Юткевича, и мы расстались.

Я мчался назад. Отодвигались, исчезали вещи и лица последних лет жизни. Возвращались умершие друзья. И в рабочей комнате Юткевича, которая так его выражает, память стирала картины, книги, фотографии, предметы, расставленные и развешанные им по стенам в более позднее время.

Снова висит какая-то картина на узком длинном пожелтевшем листе — рисунок пером, иероглифы. А рядом наброски Матисса и Пикассо, на которых изображен хозяин. Пикассо ближе к истине: молодой Юткевич с тонким узким носом и немного срезанным подбородком держит перед губами в прямых пальцах папиросу — жест, поза, чрезвычайно характерные для Сергея Иосифовича. Очень умного и осведомленного молодого человека изобразил Пикассо: режиссера, теоретика, историка кино, художника и неутомимого читателя, вместившего в свою память тысячи фактов, имен, названий, художественных событий, своих и чужих исканий.

Как и прежде, поскрипывает лишь мягкое зеленое кресло-качалка, укачивая нашу боль и воспоминания.

В этом кресле мы все сидели поочередно: сам Сергей Иосифович, старый фельетонист и драматург, мой крестный отец по метрике и соавтор по «Пржевальскому» Владимир Захарович Швейцер — Нижерадзе (революционный псевдоним), он же Пессимист (литературный псевдоним), и я, и сотни разнообразных писателей и друзей Юткевича — от Максима Штрауха и Козинцева до Луи Арагона и Эльзы Триоле.

Владимир Захарович, умница, добрый остроумец, проживший пеструю жизнь, гимназистом в четырнадцать лет сидел уже в царской тюрьме за пропаганду марксизма, а годам к двадцати покончил с революционной деятельностью, впал в снобизм и заведовал у Балиева в театральном кабаре «Летучая мышь», возникшем из капустников Художественного театра, литературной частью. Ставил здесь свои символические интеллектуальные миниатюры.

После революции Балиев сбежал за границу, захватив с собой старый чемоданчик со всем репертуаром — символические миниатюры канули в Лету. В двадцатые годы фельетонист Владимир Пессимист работает в бакинской печати, организует Государственный сатир-агит театр, который становится затем театром драмы. В двадцать шестом году Пессимист руководит уже двумя Рабочими драматическими театрами — в Баку и Тифлисе.