Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

не вернуться, и его отчаяние — чужое, горячее, заполнявшее мою голову, как вода заполняет тонущий корабль, — было последним, что я ощущал.

Сосны за окном бежали мимо тёмной сплошной стеной, руки мои лежали на сиденье, как чужие, папки с документами и конвертом с полутора миллионами наличных стояли рядом ровным штабелем, телефон светился экраном вверх, и тишина, в которой тонул крик Чешира, становилась всё гуще и гуще.

Потом — ничего.

Глава 13

Первое, что я услышал, когда сознание начало выплывать из чёрной вязкой тишины, — шипение.

Злое, утробное, непрерывное шипение, от которого в моей голове, ещё не до конца вынырнувшей из чёрной ваты беспамятства, вспыхнул чужой голос — громкий, истеричный, переполненный яростью и паникой.

«МЕШОК! Меня засунули в мешок! В МЕШОК, Рома! Уроды! Мрази! Я им всем морды расцарапаю! Всем! Каждому! Я вылезу и порву их на тряпки! Спаси меня! Выпусти! Рома! РОМА! Я задыхаюсь! Мне тут темно и пахнет потными руками! Я ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ КОТ, меня нельзя засовывать в мешки! Это преступление! Это хуже преступления! Это оскорбление! Я еще и голодный! Голодным умирать нельзя! Я еще столько всего не съел! Рома! Рома, не спи! Рома, я тут!»

Чешир. Живой, злой, засунутый куда-то, откуда его голос в моей голове звучал приглушённо, но от этого только яростнее, как будто расстояние и ткань мешка усиливали его возмущение, пропуская через какой-то внутренний усилитель, работавший на одной частоте — частоте «меня обидели и за это все умрут».

Я открыл глаза, и мир обрушился на меня тусклым жёлтым светом промышленных ламп под высоким потолком, который терялся в темноте где-то наверху. Бетонный пол подо мной, бетонные стены по бокам, запах сырости, металла и чего-то химического, едкого, от которого першило в горле. Склад. Большой, полупустой, с остатками стеллажей вдоль стен и чёрными пятнами на полу, которые могли быть чем угодно — машинным маслом, краской, кровью.

Мой внутренний аналитик начал работать раньше, чем я до конца осознал, где нахожусь, фиксируя детали на автомате. Высота потолка — метров восемь. Окна заложены кирпичом. Ворота справа — металлические, закрытые. Одна дверь слева приоткрыта, оттуда тянет сквозняком.

Я сидел на стуле. Металлическом, тяжёлом, привинченном к полу, я это понял, потому что попытался качнуться и стул не двинулся ни на миллиметр. Руки за спиной стянуты пластиковыми хомутами, тугими, врезающимися в запястья ровно настолько, чтобы было больно, но не настолько, чтобы пережимать кровоток. Профессиональная вязка. Кто-то знал, что делает.

Передо мной, в двух метрах от моего стула, стояли двое мужчин, и по их позам я мгновенно считал расклад.

Первый — крупный, широкоплечий, с бритой головой и руками, покрытыми татуировками до самых костяшек. Стоял расслабленно, ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди, и смотрел на меня с тем спокойным, оценивающим выражением, которое бывает у людей, привыкших к тому, что на стуле перед ними кто-то сидит. Второй — худощавый, моложе, в тёмной куртке, с коротко стриженными волосами и узким лицом, на котором выделялись глаза — светлые, цепкие, внимательные. Этот стоял чуть сбоку, у стены, привалившись плечом к бетону, и его поза говорила мне, что он здесь скорее для контроля, чем для физической работы.

Мой внутренний ФСБшник мгновенно прокрутил варианты. В школе нас учили выходить из пластиковых хомутов — резкий рывок вверх с одновременным ударом запястий о копчик, хомут лопается, дальше дело техники. Но «дальше дело техники» предполагало, что передо мной нет двух здоровых мужчин в двух метрах от моего стула, каждый из которых мог добраться до меня за секунду. Одного я бы, может быть, уложил, даже с затёкшими руками и ватной головой после газа. Двоих — нет. Глупо рваться сейчас, когда шансы на успех стремятся к нулю, а шансы получить по голове — к ста процентам.

Я выбрал другую тактику. Ту, которую мой инструктор в учебке называл «включи дурака и слушай».

— Доброе утро? — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, с наждачной сухостью, которую оставляет после себя усыплённый воздух.

Крупный усмехнулся. Не зло — скорее с тем сдержанным весельем, которое бывает у людей, когда ситуация идёт по плану.

— Добрый вечер, господин Крайонов, — ответил он, и голос у него оказался неожиданно мягким для его габаритов, бархатистым, с лёгкой хрипотцой. — Вы уж извините, что пришлось вас так забирать. По-другому мы не могли.

— Можно было просто позвонить, — сказал я.

Я заметил, как худощавый у стены чуть дёрнул уголком рта — усмешка, короткая, почти незаметная.

— Согласен, — кивнул крупный. — Но в наше время телефоны рассказывают то, что не стоит рассказывать. У любого разговора есть слушатели, которых ты не приглашал. А шеф хотел бы поговорить с вами без лишних ушей.

Я мысленно отметил слово «шеф». Эти двое — исполнители, кто-то стоит выше, кого я пока не вижу. И замечание про телефоны было не случайным. Прослушка была реальностью в любом мире, в прошлом и в этом. Мой собственный телефон, который сейчас лежал где-то, на сиденье машины или уже вытащенный из моего кармана и разобранный на запчасти, наверняка передавал кому-то мои координаты, разговоры и сообщения. Карловы могли поставить на него трекер при первой же встрече, и я бы не удивился, если бы оказалось, что Канцелярия тоже имеет доступ к моему трафику через Соню.

«Рома! РОМА! Я тут! Меня мучают! Вытащи меня! Я слышу голоса! Они плохие! Они плохо пахнут! И руки у них грязные! Рома! Мне плохо! Спаси меня!»

Чешир продолжал орать в моей голове, и его крик мешал сосредоточиться, как радиопомеха на важных переговорах. Я мысленно послал ему короткий импульс — «жди, я тут, разберусь» — и кот на секунду замолчал, переваривая информацию, после чего выдал тише, обиженно:

«Мешок воняет. Места совсем мало. Я запомню. Всем отомщу. Каждому.»

Я вернулся к двоим перед собой, отодвигая кошачью ярость на задний план.

— Где ваш шеф? — спросил я, оглядывая склад. — И почему я его не вижу?

— Подъедет, — сказал крупный. — Пока мы с вами побеседуем о деле. Если не возражаете.

— Я привязан к стулу, — заметил я. — Возражать в такой позиции как-то неловко.

Крупный снова усмехнулся — и я отметил, что его усмешка была дозированной, контролируемой, как у человека, который знает, когда можно посмеяться, а когда нужно остаться серьёзным. Профессионал. Работает давно.

— Нам стало известно, — начал он, чуть сдвигая позу и опуская скрещённые руки вдоль тела, — что княжна Карлова наняла вас для определённой работы. Поиск