Лабиринт - Яэко Ногами

заменить происходившие у нее до сих пор беспорядочные сборища сомнительных литераторов и иных жрецов искусства чем-то похожим на европейский салон. Сделать это было нелегко. Но тут ей на выручку пришли становившиеся в то время модными танцевальные вечера. И вот каждую пятницу по вечерам у нее стали собираться гости, подобранные, по ее мнению, гораздо лучше, чем та публика, которая толклась39 в ее гостиных раньше. Новые завсегдатаи принадлежали к избранному кругу. Одним из них был Кунихико Инао. И Мацуко, помолодевшая и повеселевшая, точно к ней вернулась двадцатая весна ее жизни, кружилась в танцах 39, длившихся до полуночи.

Марико, которую по случаю их путешествия определили в пансион, приходила теперь домой только по субботам. С первых дней приезда девочки из Америки она была отдана на попечение нянек. Ее отсутствие еще больше развязывало руки Мацуко, и она могла целиком отдаваться непрерывным развлечениям. Сама Мацуко, правда, этого не замечала и наверняка сделала бы удивленное лицо, скажи ей кто-нибудь об этом.

Можно было только удивляться отношению Масуи к увеселениям жены: он предоставлял ей полную свободу. Но проистекало это не из особой его любви к Мацуко. Он просто считал, что у мужчин есть свой мир, а у женщин должен быть свой. У мужчин есть работа, дела, а женщинам, которые не могут ни руководить акционерными компаниями, ни управлять банками, ничего не остается, как искать удовольствий в развлечениях и нарядах. Надо отдать должное господину Масуи, в данном случае он был совершенно чужд старозаветных, косных воззрений. Какую-то роль играло здесь и чувство жалости к Мацуко — он не забывал, что детей у нее нет, и единственным существом, на которое она может рассчитывать как на опору в будущем, окажется Марико. Состояние Масуи должен был наследовать его сын от первого брака. Поэтому справедливости ради Масуи считал себя обязанным предоставить жене возможность хоть пока пожить в свое удовольствие. А деньги, которые она при этом тратила, были для него такой мелочью, что и говорить о них не стоило. Вместе с тем за снисходительностью Масуи постоянно скрывалась угроза, немая и невидимая, но страшная, как торжественный и неумолимый судебный приговор. Можешь сколько угодно плясать, можешь кружиться в вихре удовольствий, но если малейшая тень падет на честь твоего мужа — пощады не жди! И Мацуко ни на секунду не забывала, что если она посмеет ему изменить, он, ни на мгновение не задумываясь, поднимется ночью с постели и, как паршивого котенка, вышвырнет ее за дверь. Сам Масуи, никогда не имевший дела с женщинами определенного толка, слыл в обществе человеком строгих правил. Уже одно это ко многому обязывало Мацуко, и она всегда была начеку, больше всего на свете боясь сделать какой-нибудь неверный шаг.

Как бы то ни было, Мацуко имела все основания считать себя счастливой. И теперь перед своими школьными подругами, которым она когда-то, выходя замуж, жаловалась на свою несчастливую судьбу, она, как ни в чем не бывало, на все лады демонстрировала свое благополучие: свой автомобиль, свои меха, свои драгоценности. Когда устраивался какой-нибудь благотворительный концерт, она, не задумываясь, брала на себя распространение двухсот-трехсот билетов. В общем она вела жизнь рассеянную, беспечную и довольно расточительную. Но иногда на нее вдруг находил стих бережливости. Подобно тому как отлично дрессированный зверь иногда вдруг обнаруживает свои прежние, казалось, забытые повадки, так и Мацуко внезапно превращалась в прежнюю генеральскую дочь из семьи, где привыкли считать каждую копейку. Она вдруг переставала бросать деньги на ветер и становилась почти скупой. Она проявляла вдруг интерес к домашнему хозяйству, начинала командовать на кухне, где обычно без-: раздельно господствовал повар, затевала переоборудование отопления, чтобы сократить расходы на электроэнергию, меняла что-то в комнатах служанок, строила особую кладовую для хранения продуктов. В эти дни она расхаживала по комнатам в простой домашней одежде, с огромной связкой ключей у пояса. Здесь были ключи от кладовых, от погребов, гардеробов, буфетов, комодов, шкафов и множество других. Она становилась похожей на знаменитую Клару Бор, американскую киноактрису, подвизающуюся в ролях почтенных фермерш. Уже одно это было свидетельством дурного вкуса и вызывало нападки прежде всего со стороны Мидзобэ, картины которого она в это время переставала покупать, и со стороны жаждавшего стать писателем молодого сенсуалиста, которому она переставала давать деньги на его журнальчик. Но Мацуко лишь посмеивалась в ответ, морща свой мясистый выразительный нос и пренебрежительно кривя большой рот. Однако эти припадки скупости обычно длились не очень долго — месяца два, не больше.

Подобно тому как человек, пробудившийся от гипнотического сна, совершенно не помнит, что с ним было, в один прекрасный день Мацуко начисто забывала, как она еще вчера суетилась, хлопотала по хозяйству, наводила порядок и экономию, и все становилось на свои места. Болтавшаяся у пояса связка ключей в кожаном чехле с огромным серебряным кольцом снова переходила в твердые, надежные руки экономки. И Мацуко с особой силой ощущала тогда, насколько приятнее слыть щедрой дамой, выслушивать похвалы и иметь возможность хоть двадцать четыре часа в сутки тратить на удовольствия, чем без толку вмешиваться в кухонные дела, видеть вокруг себя кислые лица и слышать перешептывание слуг: «До чего же скупа стала хозяйка!»

Когда они на лето переезжали в Каруидзава, еще яснее становилось, что в характере Мацуко преобладает склонность к беспечной жизни. В Токио, как бы она ни была свободна, у нее все же находились какие-то обязанности, поскольку осью, вокруг которой все вращалось в доме, был муж. А здесь, на даче, главной целью и главным занятием становились отдых, развлечения. Помимо тех, с кем Мацуко и в Токио поддерживала знакомство, тут круг ее знакомых расширялся за счет иностранцев, к которым она чувствовала особое расположение. Таким образом, в Каруидзава Мацуко оказывалась еще более занятой, чем в Токио. Бесконечные прогулки, пикники, чаепития, званые ужины, танцевальные вечера, концерты — на все это едва хватало времени.

Канно и Кидзу появились в холле на даче Мацуи под вечер. Хозяйка и Марико только что возвратились с прогулки, хотя был уже девятый час. В компании иностранцев они ходили за полевыми цветами. На пышной груди Мацуко, обтянутой черным платьем, был приколот букетик алых цветов. Теребя его своей пухлой, но маленькой рукой, она сообщила, что Тацуэ ей передала, что встретилась сегодня со старыми друзьями. Сейчас в гостиной возник даже спор, явятся они или нет.

— Тацуэ, Мидзобэ-сан и я утверждали, что вы непременно придете, а Инао и