Эволюция рабства в германском мире в поздней Античности и раннем Средневековье - Михаил Вячеславович Земляков

более того, речь шла не только о сравнении германцев и восточных славян, но также привлечении данных о работорговле в землях прибалтийских народов (эсты, латыши, курши)[480].

Значительное сходство путей попадания в зависимость (в результате военных действий антов и склавинов с Византийской империей, а затем — восточных славян со своими соседями) демонстрирует исследование И.Я. Фроянова[481].

Особое значение для понимания категорий рабства и личной зависимости в Западной Европе имеет проведённый М.Б. Свердловым анализ терминологии Правды Русской и летописных источников[482]. Сходство некоторых разрядов рабов в западноевропейских и восточноевропейских источниках, равно как и правового статуса их представителей («рабов высшей категории» — участников поместной администрации; челяди — домашней прислуги; долговых рабов), свидетельствовало о наличии общих черт в эволюции социальных статусов архаических обществ Европы.

Конец XX и начало XXI вв. ознаменовались появлением в России внушительной школы англо-саксонских исследований, один из центров которой находится в Воронеже. Прекрасными образцами анализа социальной истории Англии раннего Средневековья являются труды двух воронежских учёных, А.Г. Глебова[483] и А.Ю. Золотарёва[484]. И если А.Г. Глебов пишет о рабах англо-саксов в целом, вписывая их в контекст социальной истории VIIXI вв., то А.Ю. Золотарёв специально останавливается на правовом положении рабов и его эволюции в различных источниках (в т. ч. законодательных).

По мнению А.Г. Глебова, англо-саксонское общество в VII–X вв. поэтапно продвигается к формированию эксплуатации и отношений господства-подчинения; при Альфреде Великом происходит формирование раннеклассовых отношений[485]. В рамках этого подхода рассматриваются различные категории лично зависимого населения Кента и Уэссекса (þeow, esne, læts), которые изначально различаются по своей роли в хозяйственной жизни и правам, но ко времени Альфреда (конец IX в.) сближаются между собой и образуют единый слой бесправного, лично зависимого населения[486]. Отдельно оговаривается тот факт, что во многих поместьях X ― начала XI в. труд прежних рабов и полусвободных сохраняет своё значение; это выражалось в суровых телесных наказаниях этих категорий несвободного населения за бегство (вплоть до побивания камнями)[487].

Некоторые расхождения между двумя исследователями намечаются при описании правового статуса и ответственности раба: если А.Г. Глебов говорит об отсутствии у раба вергельда и практически всяких прав[488], то А.Ю. Золотарёв находит в англо-саксонском законодательстве признаки сохранения за рабами ограниченной правоспособности. Так, порабощённые за преступления (witeþeow) или должники сохраняли связь с родственниками и могли быть выкуплены величиной своего вергельда; рабы могли иметь имущество; они были ограждены от прямого произвола господина наряду со свободными, находившимися под патронатом богатых землевладельцев (в частности, рабы не должны были по его приказу работать в воскресенье). С другой стороны, многие нарушения раба предусматривали телесные взыскания; эти наказания, как полагает А.Ю. Золотарёв, носили особый, «подчёркнуто унизительный» характер, в отличие от наказаний свободных[489].

Таким образом, следует признать тот факт, что тема изучения социально-правового статуса раба и его эволюции в Англии и Северной Галлии на материале законодательных источников была очень популярной для России на протяжении конца XIX — второй трети XX в. В рамках учения исторического материализма были выработаны основные исследовательские подходы к теме. Некоторые из исследовательских подходов советского времени (например, изучение уровня эксплуатации рабов) были продолжены современными англо-саксонистами.

Согласно устоявшемуся мнению, распространённому в наши дни, германское рабство в Англии и на континенте имело вспомогательное хозяйственное значение и приближалось к патриархальному варианту, описанному Тацитом в его «Германии». Постепенное формирование феодальных институтов (покровительство, иммунитеты, королевские пожалования и т. п.) и попадание в личную и поземельную зависимость многих рядовых свободных предопределило формирование общего класса феодально зависимого крестьянства (сервов во Франции, вилланов в Англии); прослойка германских рабов была включена в них как органическая часть, в результате постепенного повышения её правового статуса и приобретения ею ограниченной правоспособности.

К сожалению, для России второй половины XX в. наблюдается значительный отход от тематики исследования рабства Салической правды и франкских капитуляриев; можно говорить о том, что во многом именно англо-саксонские исследования активно поддерживают интерес к теме германского рабства VI–XI вв. При этом часть документов (например, «Капитулярий о поместьях», многие меровингские и каролингские капитулярии) остаются практически не изученными отечественной медиевистикой на предмет получения информации о различных категориях лично зависимого населения. Также в России, как и на Западе, в настоящее время крайне мало внимания уделяется самой дефинии рабства.

Исключение из данной тенденции составляет монография И.С. Филиппова «Средиземноморская Франция в раннее средневековье: проблема становления феодализма», вышедшая в 2000 году. Шестая глава этой фундаментальной работы специально посвящена социальной истории южногалльских земель в VI–XII вв.[490] Уделяя большое внимание формированию системы вассалитета, автор в равной степени подробно освещает общественные процессы в южногалльском обществе, приведшие к формированию феодально зависимого крестьянства. Для этого И.С. Филиппов привлекает огромный пласт источников самых разных жанров — библейские тексты, гомилетику, произведения отцов церкви, завещания, юридические формулы, грамоты, дипломы, капитулярии, полиптики.

Крайне важными представляются, прежде всего, выводы исследователя в отношении состава населения южногалльских поместий и удельного веса различных его категорий. Грамоты и полиптики IX–X вв., как определяет И.С. Филиппов, не знают разделения рабов на движимое и недвижимое имущество, как это можно видеть в северогалльских капитуляриях того же времени. Соответственно, термины servus и mancipium (последнее — в качестве общеродового понятия, означающего всю совокупность бесправного населения светских и духовных поместий) выступают в них в качестве синонимов[491]. Также он много пишет о колонах и других зависимых категориях, являвшихся наследием позднеримского общества, подчёркивая, подобно Н.Д. Фюстель де Куланжу, невозможность их механического противопоставления как зависимого населения галло-римского происхождения рабам-германцам[492].

Согласно мнению И.С. Филиппова, постепенно формирующиеся отношения крепостной зависимости в Южной Галлии VI–XI вв. достаточно ярко проявляются в прикреплении всех лично зависимых категорий населения к землям определённого поместья. Это выражается, например, в придании бывшим членам рабской фамилии, обозначенным в текстах полиптиков как cottidiani и triduani, земельных участков и исполнении ими различных натуральных повинностей в пользу своего господина (на протяжении 6 и 3 дней в неделю соответственно)[493]. Постепенно оппозиция «servi et ingenui», имевшая определяющее значение для позднеримского общества, заменяется на другие (например, «servi et coloni») или вовсе исчезает; о населении же отдельных монастырских поместий источники упоминают как о людях (homines) без конкретизации их социального статуса[494].

Ключевой вывод И.С. Филиппова заключается в том, что унификация социально-правового положения крестьян приводит к тому, что к XI в. и в Средиземноморье, и в Германии, и в Северной Франции из большинства полиптиков исчезает описание статуса отдельных крестьян и их держаний, которое заменяется на описание большой группы дворов и роспись