Эволюция рабства в германском мире в поздней Античности и раннем Средневековье - Михаил Вячеславович Земляков

необходимо признать тот факт, что категория литов в начале XX в. в России ещё не была достаточно хорошо изучена в силу ограниченности источниковой базы и ограниченного доступа к иностранной литературе; понятие «полусвобода» (опирающееся на традицию немецкой истории права) получает более или менее широкое распространение лишь со второй половины XX в. Тем не менее, институт литства на континенте Петрушевский связывал с неполным освобождением раба из его несвободного состояния[458].

Говоря о другом полюсе личной зависимости, на котором постепенно накапливались ранее свободные члены германской общины, становившиеся в результате королевских пожалований, добровольной отдачи под покровительство и защиту (mundium, commendatio) или прямого подчинения небольших земельных наделов крупными землевладельцами, Петрушевский ограничивался описанием общих для Западной Европы тенденций возникновения феодальных поместий[459]. К сожалению, при этом он практически ничего не говорил о сближении роли германских рабов и бывших свободных представителей германских племён, попадающих в зависимость от короля, церкви и крупных светских землевладельцев; образование класса феодально зависимого крестьянства у Петрушевского выглядит преимущественно как процесс обременения новыми повинностями и лишения свободы бывших общинников, лишившихся земельных наделов или защиты традиционных институтов германской общины.

Несмотря на очевидные недостатки работ Петрушевского, именно он является родоначальником сравнительного подхода при изучении франкских и англо-саксонских институтов личной зависимости в отечественной исторической науке.

Большой вклад в изучение социальной истории раннего Средневековья на материале варварских правд внёс ученик Д.М. Петрушевского, А.И. Неусыхин. Ещё в своей ранней работе, которая трактовала общественный строй времени Тацита как приближавшийся в некотором отношении к классовому[460], он обратился к внимательному анализу варварских правд, а в 40-х — 60-х гг. предложил считать отражённые в них социальные реалии признаком особого типа переходного общества — уже не первобытного, но ещё не феодального[461]. Тем самым Неусыхин поддержал тех исследователей истории Древней Руси и Западной Европы, которые уже в 30-х гг. боролись с повсеместным засилием в исторической науке т. н. «пятичленки» и пытались ввести понимание «дофеодального» (переходного) периода в отношении славянских и германских племён Западной, Центральной и Восточной Европы и их исторического пути на рубеже Античности и Средневековья[462].

В первую очередь, в отличие от Петрушевского, Неусыхин обращает внимание на незначительную роль рабского труда в варварских правдах (и в первую очередь — Салической правде). Свобода в обществе салических франков не носила негативный характер, т. е. не являлась статусом, противостоящим только рабству и личной зависимости (как это произошло при становлении средневекового серважа); более того, свобода в варварских правдах носила градуированный характер[463]. В силу этого для А.И. Неусыхина очень важными темами было обсуждение статуса литов[464] и вольноотпущенников[465] в северогерманских и франкских правдах, а также в англо-саксонских и скандинавских законах. И если его выводы о правовом статусе раба не слишком отличались от выводов Д.М. Петрушевского (полное бесправие на протяжении VI–VIII вв. и отсутствие вергельда), то анализ положения литов Неусыхиным представляет собой блестящий образец работы с текстом Салической, Саксонской, Фризской правд. Главный вывод, который он сделал на основе этого анализа — это промежуточное положение литства, которое можно приравнять к немецкой категории Halbfreie и даже назвать «несвободной свободой»[466].

Анализ правового статуса литов, в котором отмечены его ограниченные имущественные и судебные права, дополнен анализом его хозяйственной деятельности: Неусыхин сделал ключевой вывод о том, что литы составляли значительную для раннесредневекового общества прослойку лично зависимых земледельцев, которая в перспективе вливается в общую прослойку феодально зависимых держателей. Тем самым подтверждается вывод А.И. Неусыхина о происхождении многих северогерманских литов от попавших в долговую зависимость или отдавшихся под покровительство свободных членов племён[467], а не только от завоёванных франками при переселении в Галлию местных жителей (тем более, саксы и фризы не завоёвывали территорий римских провинций).

Ещё более важным для отечественной исторической науки явился анализ Неусыхиным социально-правового положения раба в обществе салических франков VI–IX вв. Несмотря на то, что он повторил многие тезисы, уже выдвинутые до него Вайтцем, Ястровом, Бруннером и Вергеланд, это был первый для советской исторической науки пример глубокого анализа Салической правды на предмет эволюции состояния рабства в обществе салических франков. Ему впервые удалось показать, как из полностью бесправного объекта приложения права, который входил в состав имущества господина, мог быть им завещан другому лицу или передан в наказание а проступок, раб превращается в «персону ограниченного права» с наличием ограниченных судебных прав (указание в суде на своего похитителя; смягчение формы наказания и т. д.)[468]. Тем не менее, Неусыхин выступал категорически против механического отнесения франкских, саксонских или фризских рабов и литов к закрепощаемым категориям, формировавшим массу эксплуатируемого населения; для раннего Средневековья это была лишь одна из многих прослоек, впоследствии вошедших в состав лично и поземельно зависимого крестьянства[469].

Во второй половине XX в. продолжает развиваться исследовательская тематика, связанная с англо-саксонских рабством. Для 50-х — 70-х гг. значительным достижением в области изучения общины донормандской Англии стали работы А.Я. Гуревича[470], М.Н. Соколовой[471], К.Ф. Савело[472]. Тем не менее, они дают немного сведений о статусе рабов в законах VII–XI вв. Основным движущим мотивом развития общественных отношений в Англии англо-саксонского периода они называют закрепощение бывших свободных земледельцев, появление на протяжении VII–X вв. у них господ — крупных землевладельцев, земельные владения которых формируют манориальную систему. В рамках такого анализа любые проявления понижения статуса простых свободных, обращение некоторых из них в долговое рабство рассматривались как предвестник будущего торжества феодальной формации[473]. Крайне сжатый очерк состояния рабов в Кенте и Уэссексе VII в. даёт только А.Я. Гуревич[474].

Вместе с тем, его же перу принадлежат крайне интересные очерки о Rectitudines singularum personarum, в которых он анализирует различные категории зависимого населения англо-саксонского поместья, их обязанности и службы и приходит к выводу о сближении статуса господских рабов, лично и поземельно зависимых людей (гениты, гебуры, котсетлы) и постепенном формировании единого слоя крестьянства[475].

Большое значение для анализа тематики рабства в западноевропейском обществе раннего Средневековья имеют работы, прибегавшие к компаративному анализу сведений нарративных и правовых источников Восточной и Западной Европы. К числу последних относятся труды А.П. Новосельцева, Л.В. Черепнина, В.Т. Пашуто[476], М.Б. Свердлова[477], И.Я. Фроянова[478]. Несмотря на то, что они были посвящены социальной истории Восточной Европы, авторы обнаруживали в славянских источниках IX–XIII вв. интересные параллели к западноевропейским памятникам VI–XI вв.

Так, В.Т. Пашуто и Л.В. Черепнин писали об общности путей пополнения прослойки рабов в Западной и Восточной Европе[479];