Тризна по женщине - Коре Холт

Хеминг встречает Хельгу на болотах, она понимает его. Обещает молчать и идет обратно.

Так проходят дни перед осенними жертвоприношениями. Они полны страха и тревоги.

Резчик по дереву Эйнриде хочет поговорить с Хемингом, но Хеминг пытается избежать этого разговора.

Полнолуние, скоро осенние жертвоприношения.

Не знаю, что стало с ребятишками Усеберга, они больше не бегают по усадьбе, а прячутся по углам, выглядывают из-за приоткрытых дверей. Но однажды вечером я вижу, как они обходят вокруг дерева, они не поют, лишь идут цепочкой, положив руки на плечи тому, кто идет впереди. У всех широко открыты рты. Это страшное зрелище, при виде его меня бросает в дрожь, и, когда дети скрываются за деревом, я иду к королеве.

Я тоже могу быть сильным.

Но она сильнее меня.

— Всех, — говорит она с едва заметной улыбкой.

Поклонившись, я покидаю ее, на дворе я останавливаюсь под круглой луной и слышу, как стучит мое сердце. Детей уже нет.

Первый день после полнолуния, скоро осенние жертвоприношения. Осматривают жеребцов, для этого их выводят из конюшни, один прорывается к кобылам, его отгоняют, подбегает Хаке и бьет его. Другие затевают драку, но люди хворостинами разгоняют их в разные стороны. Королева сказала, что хочет сама выбрать тех коней, которых положат к ней в курган. Люди не верят, что у нее хватит сил прийти сюда, на болото. Но прибегает Гюрд с сообщением, что королева настаивает на своем праве. Одного из коней Гюрд всегда особенно любила. Она просит не убивать его, но Хаке отвечает, что выбор принадлежит королеве.

Гюрд взбирается на спину коня, скачет без седла через болото и останавливается перед королевой, которая стоит на дворе, опираясь на два костыля. Гюрд умоляет королеву пощадить этого коня. Королева милостливо кивает ей.

И Гюрд снова скачет через болота, из-под копыт летят брызги, она держится за гриву и, как ребенок, заливается счастливым смехом.

Ей самой, возможно, придется последовать за королевой в курган.

Первый день после полнолуния, скоро осенние жертвоприношения.

Женщины Усеберга сбивают масло.

Мужчины осматривают корабль. Уже приготовлены канаты и катки, чтобы тащить корабль в курган, он красив и строен, как молодая женщина, как птица в полете.

На борту четыреста двадцать локтей веревки, если считать и толстую и тонкую. Все сделано на совесть. Якорь на месте, королева сможет бросить его в любой гавани — где захочет.

Этот же самый якорь был на корабле, когда она получила его в подарок от своего супруга после брачной ночи.

Второй день после полнолуния, скоро осенние жертвоприношения. Королева выбирает кольца и пряжки, которые возьмет с собой, когда умрет. И снова я замечаю нежность, которую она в глубине души питает к Хемингу. Она послала за ним, он почтительно стоит у стола, за которым она сидит, и советует ей, какие, по его мнению, украшения она должна надеть в такой день. У него тоже есть красивая пряжка, но она спрятана под рубахой, он знает, что королева может потребовать эту пряжку себе.

Пальцы у нее так исхудали, что кольца с них падают. Хеминг своими ловкими сильными руками слегка сжимает кольца, чтобы они стали меньше. Он говорит ей:

— А пальцы у тебя почти не изменились. У тебя всегда были такие красивые руки?

Она нежно улыбается.

И сует ему маленькое колечко.

Тут на Одни вдруг находит приступ безумия, какие у нее иногда случаются, и она кричит, что с полнолуния прошло не два дня, как говорят люди, а только один.

Все смеются над ней.

Как будто кто-нибудь в силах остановить время.

Ночью Одни успокаивается. Хеминг подарил ей колечко, которое ему дала королева.

Третий день после полнолуния, скоро осенние жертвоприношения.

Хеминг идет к королеве и говорит, что теперь знаки предвещают удачу.

— Я зарезал кошку, кошачья кровь была красная и чистая. Когда я дул на речную воду, чтобы посмотреть, куда она потечет, она с такой силой текла прочь, что я не смог повернуть ее.

Я гадал и на овечьей крови, тут мне не так повезло. Я нашел в ней одного червяка. Но думаю, что это несчастье грозит Лодину, овцы всегда были его животными. Зато коровья кровь осталась красной и чистой, я накапал этой крови себе в глаза, и она не ослепила меня — я увидел не великий мрак, а только свет. Может, погадать еще и на бычьей крови?

— Разве этого мало? — удовлетворенно спросила королева, ей явно не хотелось рисковать.

— Я тоже так думаю, — ответил Хеминг.

Она дала ему еще одно кольцо.

— Ты действительно гадал на крови, как сказал королеве? — спросил я у Хеминга в тот же вечер.

— Зачем мне это? — ответил он и зевнул.

Хеминг заметно похудел. Он плохо спит по ночам.

Резчик по дереву пришел и потребовал, чтобы Хеминг поговорил с ним.

Хеминг уклонился от разговора.

Я мало знаю об Эйнриде, о радостях и печалях, которые выпали на его долю за всю его долгую жизнь. Там, в Уппсале, он был молодой и искусный резчик по дереву, и королева Усеберга выменяла его на своих лучших ястребов и соколов. Эйнриде не был рабом, но он согласился поехать в Усеберг. Он хотел посмотреть новые места, и ему обещали, что весь долгий путь до Усеберга он проедет верхом. Он собрал свои скудные пожитки, свои острые ножи и отточенные железки, поблагодарил хозяина и распрощался. И больше в Уппсалу не вернулся.

Особой перемены в его жизни не произошло. Миром Эйнриде было дерево. Нельзя сказать, что он был одинок. В тиши его богатого внутреннего мира теснились всевозможные люди и духи. Они молчали, когда он приказывал им молчать, и говорили, если ему этого хотелось. Он чутко спал. Дружески приветствовал каждого. Взгляд его был устремлен вдаль и в то же время был очень проницателен. Он сплетал свой узор с прожилками дуба, раздумывая о смерти, постигшей тысячелетнего великана, но говорил, что благодаря его ножу этот дуб обретет новую жизнь, Эйнриде часто бродил один по ночам — он шел вдоль реки или по кромке ледяного поля и не возвращался, даже если его звала сама королева. Он не требовал себе много серебра, пил совсем мало крепкого меда, умеренно ел, оставаясь таким же худощавым, смеялся, чуть прикрывая рот. Как-то раз он сказал:

— Когда я замечу, что мой последний час недалек, я украду лодку и уплыву на ней, я выберу день, чтобы ветер дул с берега, уплыву один в открытое море и там утону.

Думаю, что Эйнриде был один из тех немногих людей, кто способен на деле осуществить свои гордые замыслы. Теперь он был уже седой.

Он любил ходить в баню, когда там мылись девушки, но никогда не прикасался к ним, и никто никогда не слышал от него непристойности.