Длинная цепь - Е. Емельянов

твердили родители, учителя, да и все прочие жители их сурового края. Не может же быть иначе, когда ты на пяти заморских языках изъясняешься, с числами управиться можешь, грамоте обучен, да и с другими важными науками тоже знаком — обязан ты в таком случае быть умным, смекалистым.

Однако и умный мальчишка всё ещё мальчишка. Часть его рвалась вместе с воинами к чужим берегам: бороться с бушующим штормом, стоять плечом к плечу под визгливой песней вражеских стрел, делить на всех одну флягу, передавая её с коротким кивком человеку, что спас тебе жизнь прошлым утром. А лучшая участь — вернуться домой и выложить к ногам отца — своего ярла, богатства, достойные железного императора или серого Пророка.

Умом Риг, конечно же, понимал, как глупо бросаться в бой в попытке первым забраться на каменную стену, особенно когда наградой станет лишь хлопок по плечу от капитана да новое звено в цепи. Но сердце его упрямо желало поднять над головой оружие и услышать одобрительный рёв. А когда гнилые люди предложат ему предать отца, капитана, братьев по оружию или сам свой народ, Риг бы гордо ответил молчанием да плевком под ноги просителям.

Довольно легко быть человеком чести в своём воображении, когда ничего не стоит на кону. Однако минуло всего лишь две недели с того дня, как признали его взрослым и положили начало его цепи, вручили первое её звено, как Риг уже собирался этой самой честью поступиться. Маленький кусочек металла, размером с половину пальца, что висел у него на шее, на тонкой верёвочке, в этот вечер казался тяжелее якоря.

Он шёл ночью, без лампы или факела, крался точно вор, огибая родной город по широкой дуге и боясь показаться на глаза знакомым людям. Было у него предчувствие, что стоит любому достойному человеку взглянуть на него, как тот сразу же все поймёт и прочитает в его сердце точно в открытой книге весь недостойный замысел. Жители Бринхейма не были, как правило, носителями большого ума, но и себя Риг умелым лжецом не считал. Даже сейчас, подкрадываясь к своей цели в ночной темноте, он чувствовал, как горит от стыда лицо.

Ночь была тёмная, безлунная, а россыпь звёзд попряталась за облаками. Сам же родной Бринхейм хоть и был городом достаточно крупным и стен при этом не имеющим, света в столь поздний час давал мало. Шагая по неосвещённой земле, Риг то запинался о коряги или проваливался по щиколотку в холодную грязь, то утопал по колено в талых сугробах, пока мокрый весенний снег, летящий со стороны моря, налипал на одежду и наваливался тяжестью. Но Риг не роптал и упрямо шёл вперёд, не отворачивая лица от маленькой яркой точки на вершине скалы. И темноту, и грязь со снегом воспринимал он как неизбежное и справедливое наказание, как часть сделки, которую он намеревался заключить этой ночью.

Обогнув город, Риг поглядел кругом, убедился в своём одиночестве, и лишь после этого развернулся в сторону прибрежной скалы, направился прямо к ней. Ветер теперь мог действовать в полную силу, бросая хлопья мокрого снега прямо в лицо и без особого труда пробираясь сквозь исхудавший плащ. Было время, когда этот плащ был гордостью Рига: привезённый с похода на ворейские берега, он наверняка был когда-то собственностью богатого торговца или даже самого князя. Подшитый медвежьим мехом и украшенный серебряной нитью, в лучшие времена этот плащ пробуждал зависть даже у чистых сердцем.

Лучшие времена кончились три года назад.

Серебряную нить пришлось вытащить на продажу прошлой весной, а осенью — срезать меха. В следующем году придётся продавать сам плащ, и мысль об этом вызывала жгучую злость, что вскипает в сердце и горячит кровь не хуже горького пойла. Этой злостью Риг и грелся.

Ветер меж тем лишь усиливался, словно сам Ветробежник, последний среди всех богов, первый среди всех пустых хвастунов и трусливых беглецов, вдруг заинтересовался людскими делами и решил остановить Рига. Однако тот всё так же продолжал шагать, стараясь не думать о ночном холоде, что щипал ему лицо с остервенелой яростью. Лишь руки, и без того укрытые тёплыми рукавицами, Риг старался спрятать поглубже в складках плаща, дабы они сильно не промёрзли — руки ему очень скоро понадобятся.

В конечном счёте он добрался до маленькой, почти незаметной тропинки, ведущую на вершину прибрежной скалы. Ветер здесь был бессилен, и Риг постоял немного, собираясь с духом, после чего снял рукавицы, растёр онемевшие от холода щёки, поправил пояс, чтобы петля с боевым топором — отцовским наследием — была рядом с рукой, да стал подниматься. В гору идти было не легче, чем по сугробам вокруг города, к тому же рукоять топора постоянно норовила ударить по ноге, но близость цели будто бы сделала все вокруг Рига незначительным. Приближался решающий момент.

Почти у самой вершины, когда впереди уже виден был деревянный сруб, и можно было даже различить дрожащую фигуру охранника у двери, ветер вновь набросился на Рига, принося с собой помимо мокрого снега ещё и голоса:

— Довольно, Стрик, открывай немедленно! Оба мы знаем, что время твоё в тепле закончилось, и пора нам меняться.

Это плохо. Риг рассчитывал на то, что охранник будет лишь один.

Фигура охранника у двери дёрнулась, послышался громкий стук по дереву.

— Открывай немедленно!

— Убирайся в Край! — послышался приглушенный ответ из сруба.

— Я клянусь, если не выйдешь ты прямо сейчас, то сломаю я первой очередью эту дверь, а после ломать буду каждую кость в твоём теле!

— Делай как знаешь, старик.

Снова стук дерева по дереву.

— Я тебе голову проломлю, Стрик, зарублю как бродячую псину, и никто по тебе не восплачет! Знаешь что? Люди будут меня благодарить, от этого берега и до стылого моря на западе, в любом селении мне чарку налью за это благое дело!

— Иди в Край, плешивый! Я сплю!

В этот момент старик у двери заметил Рига, схватил топор и поднял повыше лампу:

— Стой! Назови себя!

Риг промолчал. Не пожелал останавливаться или даже замедлить шага, подошёл ближе. Он знал говорившего.

Низкорослый, грузный, был он абсолютно седой ещё до рождения Рига, с проплешиной на макушке — тень былого величия по имени Элоф Солёный, сходивший в такое число налётов, что никто не мог даже встать рядом с ним для сравнения. Цепь свою он всегда оборачивал вокруг пояса, и, как говорят бывалые воины, в молодые годы оборачивал её