Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

поток прорывается сквозь тьму — пламя под водой. Потом ещё. И ещё.

Вскоре тьма переплетается светящимися нитями, словно созвездия сами вышивают себя в пустоту. Я не знаю, откуда мне это известно, но это не звёзды. Это нити. Линии замысловатого древнего узора.

Они тянут меня к… мгновениям. Воспоминаниям. Но не моим.

Девушка в золотых одеяниях, с рунами, сияющими на ладонях, стоит в самом сердце бури. Она говорит, и ветер повинуется.

Королева-воительница, косы как огонь, руки в крови, когда она идёт в атаку, ведя за собой армию света.

Целительница, склонившаяся над умирающим ребёнком, её ладони прижаты к его груди. Она улыбается, отдавая ему свою жизнь.

Провидица на вершине горного святилища, с глазами, устремлёнными в небеса. Вокруг неё вьётся дым ладана. Она поёт заклинания ветру, и небо разрывается.

Я чувствую всё.

Гул бури. Жар битвы. Боль жертвы.

Ни одна из этих женщин — не я. Но что-то глубоко внутри натягивается, словно дёрнули за струну. Словно какая-то часть меня уже помнит это.

Нити сияют ярче, а затем одновременно расплетаются, растворяясь в море света. Это ослепляет.

Красиво. Ужасающе.

А потом я падаю.

Мир складывается заново, осколками.

Туман. Камень.

Узкая тропа вьётся сквозь лес, которого я не узнаю, но кажется, что должна бы. Деревья с серебряными прожилками. Листья, блестящие, словно стекло. Ветви, что будто дышат, когда я отворачиваюсь.

Я продолжаю идти. Не знаю зачем, лишь знаю, что должна.

И тогда я вижу её.

Сначала думаю, что это ещё одна нить. Ещё одно воспоминание. Но она поворачивается, и я замираю.

Она похожа на меня, но не совсем. Её волосы длиннее, распущенны и растрёпаны вокруг плеч. Кожа слабо сияет. Правая рука отмечена жилами золотого света, что пульсируют, будто нечто священное вышито под кожей. Её глаза той же формы, того же карего цвета, что и у меня. Нет. Ярче. Как отблеск огня в тёмной воде.

Она стоит босиком на поляне, подняв руки, ладонями, раскрытыми к небу. Почва вокруг неё растрескалась идеальным кругом — земля, ветер, пламя, вода и ещё нечто иное кружатся в движении одновременно, без усилий подвластные ей.

А потом она смотрит на меня.

И мир замирает.

Что-то внутри меня болит. Тоска такая глубокая, будто воспоминание о том, что я утратила ещё до рождения.

Не знаю, кто она. Но знаю: это я. Или та, кем мне суждено стать.

Я делаю шаг вперёд, и она исчезает. Свет рушится, лес погружается во тьму.

И я просыпаюсь, задыхаясь.

Мы работаем в поле с раннего утра, грузим повозку и едем в деревню.

Я впереди на Соларе.

Она родилась весной, когда мне исполнилось одиннадцать. С длинноватыми ногами, слишком большими ушами и неимоверным упрямством. Я вырастила её с жеребёнка, приучила разворачиваться по малейшему сигналу, приходить на мой свист. И сегодня она чувствует моё волнение. Её уши настороженно подаются вперёд, копыта легко стучат по утрамбованной дороге — ей тоже не терпится добраться туда.

Позади меня родители едут в повозке, задняя часть которой уложена мешками с зерном, корнеплодами и банками сушёных трав для обмена.

Я спрятала пару книг под сложенным одеялом — истории, которые уже прочитала и отложила для Лиры. Она пожирает всё, где есть магия и сражения на мечах, даже если постоянно жалуется, что героини влюбляются слишком быстро.

Холмы поднимаются и опускаются, словно медленные вдохи. Эта земля удерживает меня в равновесии.

Поездка занимает всего час, но я всегда ощущаю перемену, когда мы приближаемся.

Поля сменяются мощёными улочками. Дикие цветы у канав уступают место подстриженным живым изгородям и каменным меткам. Заборы становятся выше. Деревья более декоративными. Из труб тянется дым, неся запах хлеба и жареного мяса.

И вот я слышу колёса повозок по камню, ритмичный стук, отдающийся эхом между домами. Гул голосов, смех, звон колокольчиков.

Мы уже близко.

Дом Лиры стоит сразу у главной площади — двухэтажный, с цветочными ящиками на каждом окне и дверью, которая никогда не бывает закрыта, когда она дома.

Я выпрямляюсь в седле, улыбка непроизвольно трогает губы.

Сегодня вечером мы поужинаем с её семьёй и останемся на ночь. Утром мать сможет пойти на рынок, а мы с Лирой ускользнём погулять по площади и послушать свежие городские сплетни.

Когда дорога сворачивает к лавкам, что-то тянет меня. Свет. Женщины. Девушка, похожая на меня. Сон поднимается, как давление под рёбрами. Гул, от которого не избавиться.

Я моргаю и видение исчезает.

Солара фыркает и встряхивает головой. Впереди вырастает деревня.

Площадь уже гудит от вечерних разговоров. Мы ведём повозку мимо фонтана к конюшням, спрятанным сразу за пекарней. Это просторный двор, укрытый длинным деревянным навесом, где воздух пропитан запахом сена, кожи и лошадей. Под балками привязаны десятки скакунов, лениво машущих хвостами, некоторые дремлют в золотистом свете.

Конюх подбегает, пока я спрыгиваю с лошади. Он младше меня, с веснушками на носу и соломинкой, торчащей из рукава рубахи.

— Кобылу почистить? — спрашивает он, уже протягивая руку к поводу Солары.

— Она кусается, — предупреждаю я, похлопав её по шее. — Если решит, что ты командуешь.

— Хорошо, я сначала прошу разрешения, — он улыбается, ничуть не смутившись.

Мои родители загоняют повозку в затенённый дворик, отцепляя лошадь, пока другой помощник приносит свежую воду. Конюхи действуют быстро и уверенно, и через мгновение наша повозка уже стоит на месте, а о лошадях позаботились.

Я задерживаюсь всего на один вздох, проводя пальцами по морде Солары, прежде чем повернуться к площади.

Небо начинает темнеть, прорезанное мягкой лавандой наступающих сумерек. Дом Лиры всего в нескольких улицах отсюда.

И всё же… притяжение остаётся в груди — тихое и настойчивое. Будто что-то ждёт.

Я отбрасываю это. Всего лишь сон. Но, боги, он липнет, как туман, отказываясь рассеяться даже при дневном свете.

Мы собираем вещи из повозки, мешки, узлы, свёртки и идём в сторону дома Дурнхартов. Площадь гудит вокруг нас: зажигаются фонари, торговцы выкрикивают последние предложения дня. Позади растворяется стук копыт Солары, его поглощает тишина конюшен и запах хлеба, доносящийся из печи пекарни.

Повышенные голоса привлекают моё внимание, когда мы проходим через рынок. Я замедляю шаг, прислушиваясь к перепалке.

Резкий голос прорезает шум:

— Я не буду платить полную цену за это, — резко бросает пожилой мужчина, сжимая руку на маленьком мешке с зерном.

— Цены для всех одинаковые, — отвечает продавец, сжав челюсти.

— Скоро это уже не будет иметь значения. Не тогда, когда кланы наконец обратятся друг против друга, — фыркает старик.