Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

Мефистофелю и его дьяволам запрудить море, осушить болота и построить на новой земле тысячу домов среди зеленых полей; он видит эту отвоеванную местность и чувствует, что если бы он мог «со свободным народом стоять на свободной земле», то сказал бы, наконец, в такой момент: «Побудь немного, ты так прекрасна».94 Он слышит звуки кирки и лопаты и думает, что его грандиозный замысел осуществляется; на самом деле дьяволы роют ему могилу. Обессиленный, он падает умирающим на землю; Мефистофель злорадствует над ним, а орда чертей готовится унести душу Фауста в ад; но тут с небес слетает сонм ангелов, и, пока Мефистофель отвлекается на любование своими ногами, они «выносят на руках бренные останки Фауста». На небесах Фауста, облаченного в преображенное тело, встречает прославленная Гретхен, которая умоляет Деву Мать: «Даруй мне научить его!». Дева велит ей вести его вверх, и хор Мистикус завершает пьесу:Alles Vergängliche 1st nur ein Gleichnis; Das Unzulängliche Hier wirds Ereignis; Das Unbeschreibliche Hier ist es getan; Das Ewig-Weibliche Zieht uns hinan. Все преходящее — лишь символ; Вечно незавершенное здесь завершено; Неописуемое здесь свершилось; Вечное женское влечет нас все выше и выше.

VII. СОВЕРШЕНСТВО: 1825–32

В 1823 году тридцатиоднолетний Иоганн Петер Эккерман стал секретарем Гете и начал записывать беседы старика для потомков. Вышедший в результате «Беседы с Гете» (три тома, 1836–48) — частично отредактированный Гете — содержит больше мудрости, чем можно найти у большинства философов.

В сентябре 1825 года в Веймаре отмечали полувековую годовщину воцарения Карла Августа. На церемонии присутствовал Гете. Герцог взял его за руку и прошептал ему: «Вместе до последнего вздоха».95 7 ноября двор отмечал пятидесятую годовщину приезда Гете в Веймар, и герцог отправил ему письмо, которое также стало публичной прокламацией:

С глубоким удовольствием я бы отметил пятидесятилетие этого дня как юбилей не только главного служащего моего государства, но и друга моей юности, который сопровождал меня во всех перипетиях жизни с неизменной привязанностью, преданностью и стойкостью. Счастливым исходом самых важных моих начинаний я обязан его осмотрительным советам, его всегдашней живой симпатии и благотворному служению. То, что я навсегда привязал его к себе, я считаю одним из высших украшений моего царствования».96

Наступили те печальные годы, когда исчезают друг за другом. 26 августа 1826 года, за два дня до семьдесят седьмого дня рождения Гете, Шарлотта фон Штайн, которой было уже восемьдесят четыре года, отправила последнее письмо своему возлюбленному, с которым встречалась полвека назад: «Все мои наилучшие пожелания и благословения в этот день. Пусть ангелы-хранители в небесном парламенте повелят, чтобы все хорошее и прекрасное было даровано тебе, мой очень дорогой друг. Я продолжаю оставаться вашей в надежде и без страха, а от себя прошу вас о вашей безвозмездной доброте в течение того краткого периода, который мне остался».97 Она умерла 6 января 1827 года. Услышав об этом, Гете разрыдался. 15 июня 1828 года умер герцог, и Веймар понял, что его золотой век заканчивается. Гете готовился к своей очереди, лихорадочно работая над «Фаустом». Но он не был следующим в очереди. Его единственный оставшийся в живых ребенок, Август, после сорока лет неудач, двадцати лет рассеянности, умер в Риме 27 октября 1830 года. Вскрытие показало, что печень в пять раз превышает нормальный размер. Когда Гете сообщили эту новость, он сказал: «Non ignoravi me mortalem genuisse — я не знал, что породил смертного».98 «Я старался поглотить себя работой, — писал он, — я заставлял себя продолжать IV том «Поэзии и правды»».99

В восемьдесят лет он начал сужать круг своих интересов. В 1829 году он перестал читать газеты. «Я не могу передать вам, — писал он Зельтеру, — сколько времени я выиграл и чего добился за те шесть недель, что я не открывал все французские и немецкие газеты».100 «Счастлив тот, чей мир лежит в его доме».101 Он пользовался любовью и заботой вдовы Августа, Оттилии, и был рад ее детям. Иногда, однако, он удалялся даже от них и стремился к полному уединению, восхваляя одиночество как кормилицу и испытание хорошо подготовленного ума.

На его лице теперь виднелись восемьдесят лет: глубокие морщины на лбу и вокруг рта, серебристые волосы редеют, глаза спокойные и удивленные, но рост прямой, а здоровье крепкое. Он гордился тем, что избегал кофе и табака, которые осуждал как яды. Он был тщеславен своей внешностью и своими книгами, искренне радовался похвалам, но отдавал их скупо. Когда в 1830 году один молодой поэт прислал ему томик стихов, Гете едко признал это: «Я просмотрел вашу книжечку. Поскольку, как всегда, во время эпидемии холеры необходимо защищаться от ослабляющих влияний, я отложил ее в сторону».102 Посредственность оскорбляла его. С годами он становился все более раздражительным, и он признавался в этом: «Каждый, кто, судя по моим работам, считал меня приветливым, оказывался сильно обманутым, когда сталкивался с человеком холодным и сдержанным».103 Посетители описывали его как медленно оттаивающего, немного формального и жесткого, возможно, из-за смущения или нежелания тратить время на свои дела. Однако во многих его письмах прослеживается нежность и внимание.

Теперь он был известен во всей Европе. Карлайл задолго до смерти Гете провозгласил его одной из величайших фигур в мировой литературе. Байрон посвятил ему «Вернера», Берлиоз — «Проклятие Фауста» «Монсеньору Гете», короли посылали ему подарки. Но в Германии его читательская аудитория