Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

это все и есть сумма мудрости? Фауст еще не проиграл свое пари; дьявол еще не нашел для него того наслаждения, которое могло бы успокоить его стремление и наполнить его жизнь. Есть ли где-нибудь такое исполнение? На протяжении двадцати четырех лет Гете пытался найти для этой истории продолжение и кульминацию, которые должны были бы содержать или символизировать выводы его мысли и дать его герою благородный и вдохновляющий конец.

Наконец, в возрасте семидесяти восьми лет, он решился на это. 24 мая 1827 года он написал Зельтеру, который состарился вместе с ним и должен был умереть вместе с ним: «Я хочу тихо признаться вам, что… я снова принялся за работу над «Фаустом«…Никому не говори». Драматический финал участия Байрона в освободительной войне Греции взволновал Гете; теперь он мог сделать Байрона, как Эвфориона, сына Фауста и Елены, олицетворением исцеления измученного и сомневающегося современного разума через единение со спокойной красотой классической Греции. Он трудился по утрам, успевая в лучшем случае по странице в день, пока в августе 1831 года, за семь месяцев до смерти, не объявил Эккерману, что трудная задача завершена — через пятьдесят девять лет после ее первого замысла. «Самый счастливый человек, — писал он, — это тот, кто способен соединить конец своей жизни с ее началом».91 А теперь он сказал: «Все, что осталось мне от жизни, я могу отныне рассматривать как дар; и не имеет значения, добьюсь я чего-то большего или нет».92

Только в уверенности, что за восемьдесят лет можно найти время, чтобы прочитать весь «Фауст», часть II, сегодня. Начиная с начальной сцены, в которой Фауст, проснувшись в весенних полях, описывает восход солнца без слов, действие неоднократно останавливается для лирических восхвалений красоты, величия или ужаса природы; это хорошо сделано, но слишком часто; Гете, проповедуя классическую сдержанность, здесь грешит против «ничего лишнего». Он влил в драму почти все, что загромождало его кипучую память: Греческая и германская мифологии, Леда и лебедь, Елена и ее поезд, ведьмы и рыцари, феи и гномы, грифоны и пигмеи, дриады и сирены, диссертации по «нептунианской» геологии, длинные речи герольдов, цветочницы, садовые нимфы, гравюры на дереве, пунчинеллы, пьяницы, пажи, сенешали, надзиратели, возница и сфинкс, астролог и император, фавны и философы, журавли Ибикуса и «маленький человек» (гомункулус), химически созданный учеником Фауста Вагнером. Это фарраго запутаннее тропических джунглей, поскольку добавляет сверхъестественное к естественному и наделяет все ораторским искусством или песнями.

Какое утешение, когда в III акте появляется Елена, все еще чудесным образом dia gynaikon — богиня среди женщин, покоряющая мужчин грацией движений или взглядом. История обретает новую силу, а хор поднимается до софокловского тона, когда Елена узнает, что Менелай в наказание за «красоту дерзкую» приказал отдать ее и ее сопровождающих женщин на растерзание похоти «варварской» орды, вторгшейся в Элладу с севера. Их предводитель — сам Фауст, превращенный мефистофельским искусством в средневекового рыцаря, красивого фигурой, лицом и одеждой. Гете достигает вершины своего драматического искусства, когда описывает встречу Елены и Фауста — классическая Греция противостоит средневековой Германии. Пусть эти двое соединятся! Таково бремя сказки. Фауст, очарованный, как и все мужчины, кладет к ногам Елены все богатство и власть, которые дали ему магия и война. Она поддается на его уговоры; в конце концов, такая участь едва ли хуже смерти. Но приближается Менелай со своим войском и прерывает их блаженство; Фауст в мгновение ока переключается с любви на войну, призывает своих людей к оружию и ведет их на завоевание Спарты (воспоминание о завоевании «франками» Мореи в XIII веке).

Сцена меняется, годы пролетели, Эвфорион — счастливый юноша, радующий Фауста и Елену «ласками, игривым шутовством, спортивными призывами».93 безрассудно прыгает с утеса на утес, нежно опекаемый родителями, танцует с нимфами, очарованными его обаянием (Байрон в Италии?); он восторженно схватывает одну из них, чтобы она вспыхнула в его объятиях. Услышав с радостью военный набат, он бросается бежать, падает с обрыва и, умирая, зовет мать присоединиться к нему в неземном мире.

Элен [обращается к Фаусту]. Горе мне! Древняя пословица доказывает мне свою правоту — Что судьба с Красотой не сочетается браком. Разорваны узы жизни, как и любви, И, стеная и мучаясь, я прощаюсь, На лоно твое бросаясь вновь. Прими, Персефона, ребенка и меня. (Она обнимает Фауста; ее телесная часть исчезает; одеяние и вуаль остаются в его руках).

Так заканчивается третий и самый лучший акт второго «Фауста». Эту часть Гете написал первой, назвал ее «Елена» и некоторое время считал отдельным и законченным целым; возможно, он поступил бы правильно, оставив ее такой. Здесь Гете, сделав некий героический призыв к своим оставшимся силам, в последний раз поднялся на вершину своей поэзии, соединив драму с музыкой, как в перикловские времена, и воскресив в крови и жизни фигуры сложной аллегории для исцеления современного разума».

С этой высоты «Фауст II» опускается к войне между императором и претендентом на трон Священной Римской империи. Фауст и Мефистофель, используя свои магические способности, выигрывают войну в пользу императора; Фауст просит и получает в награду огромные участки северного побережья империи, а также земли, которые он может отвоевать у моря. В V акте Фауст, которому уже сто лет, становится хозяином огромных владений, но еще не владеет собой. Домик крестьянской пары, Филемона и Бауциса, загораживает вид из его особняка; он предлагает им лучший дом в другом месте; они отказываются; он просит Мефистофеля и его агентов изгнать их; встретив сопротивление, они поджигают домик; старая пара умирает от испуга. Вскоре Фауста преследуют видения мстящих фурий — серых ведьм по имени Хотеть, Виноват, Забота, Нужда и Смерть. Забота дышит ему в лицо и ослепляет его. Из отчаяния его выводит отчасти бескорыстная мысль: он приказывает