Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

пути к какому-то великому синтезу».45 И, возможно, поэт был прав, считая, что главной целью науки должно быть не оснащение старых желаний новыми инструментами, а пополнение мудрости знаниями для просвещения желаний.

V. ФИЛОСОФ

Как в науке, так и в философии он был любителем, а не профессором — хотя именно он добился назначения Фихте, Шеллинга и Гегеля на кафедры философии в Йене. Его мало интересовали школьные дебаты, но он был бесконечно озабочен интерпретацией природы и смыслом жизни. Став старше, он превратился через науку и поэзию в мудреца. Он находил понимание целого в каждом предмете, моменте и части: «Alles Vergängliche ist nur ein Gleichnis» — все преходящее есть лишь символ.46 Spr üche in Prosa, или случайные апофегмы, которые он оставил после своей смерти, источают мудрость на каждой странице.

Он не предложил никакой системы логики, но прагматично предположил, что «истинно только то, что плодотворно».47 и что «в начале было [не слово, а] дело» (Im Anfang war die That48); мы находим истину в действии, а не в мысли; мысль должна быть инструментом, а не заменой действия. Он не принял Канта так, как Шиллер; он признавал, что конечная природа реальности недоступна нашему пониманию, но не считал, что это обязывает его к ортодоксальности; напротив, он рекомендовал игнорировать непознаваемое; «непостижимое не имеет практической ценности»; воспринимаемого мира достаточно для нашей жизни.49 У него не было эпистомологических сомнений по поводу признания существования внешнего мира. После прочтения Канта и Шеллинга он писал Шиллеру: «Я охотно признаю, что мы воспринимаем не природу [саму по себе], но что природа постигается нами лишь в соответствии с определенными формами и способностями нашего разума… Но соответствие [приспособление] нашей органической природы к внешнему миру… [указывает] на детерминацию извне, на отношение к вещам».50 «Многие люди сопротивляются признанию реальности только потому, что они рухнут, если примут ее».51

Но Гете отвергал как материализм, так и субъективистский идеализм. Система природы» д'Хольбаха «показалась нам [студентам Страсбурга] такой мрачной… такой похожей на смерть, что нам было трудно выносить ее присутствие, и мы вздрагивали от нее, как от призрака».52 Это было в юности, но в старости он чувствовал то же самое, написав Кнебелю 8 апреля 1812 года:

Человек, который не понимает, не осознает, что дух и материя, душа и тело, мысль и протяженность… являются необходимыми двойными составляющими вселенной и будут таковыми всегда; и что эти двое имеют равные права, и поэтому могут рассматриваться в их единстве как представители Бога: тот, кто не понял этого, может с таким же успехом проводить свои дни в пустых мирских сплетнях.

Это, конечно, Спиноза, а Гете обычно следует за Спинозой в детерминизм — «Мы принадлежим законам природы, даже когда восстаем против них»;53 но иногда он склоняется к тому, чтобы согласиться с Кантом, что «наша жизнь, как и вселенная, к которой мы принадлежим, таинственным образом состоит из свободы и необходимости».54 Он чувствовал, что в нем действует сила судьбы — качества, заставляющие и определяющие его развитие; но он сотрудничал с ней, как некий свободный агент, служащий делу, которое движет и включает его.

Его религией было поклонение природе и желание сотрудничать с ее творческими силами — ее многообразной продуктивностью и упрямым упорством; однако ему потребовалось много времени, чтобы обрести ее терпение. Он смутно олицетворял природу, видя в ней разум и волю, но разум, совершенно не похожий на наш, и волю, безразлично нейтральную, как между людьми и блохами. У природы нет нравственных чувств в нашем понимании обязанности части сотрудничать с целым, ибо она и есть целое. В поэме «Дас Гёттлих» (1782) Гёте описал природу как лишенную чувств и милосердия. Она разрушает так же буйно, как и создает. «Все ваши идеалы не помешают мне [Гёте] быть подлинным, и хорошим и плохим, как природа».55 Ее единственная этика — жить и творить. Гете признавал, что многие души нуждаются в сверхъестественной поддержке, но сам он не испытывал такой потребности до последних лет жизни. «У кого есть искусство или наука, тому достаточно религии; у кого нет искусства или науки, тому нужна религия».56 «Как поэт и художник я политеист [олицетворяющий отдельные силы природы], в то время как в роли ученого я склоняюсь к пантеизму [видя во всем единого Бога]».57

«Решительный язычник» в религии и морали, он не чувствовал греха, не нуждался в боге, умирающем во искупление его вины,58 и возмущался всеми разговорами о кресте. Он писал Лаватеру 9 августа 1782 года: «Я не антихристианин, не нехристианин, но очень решительно нехристианин…Вы принимаете Евангелие, как оно есть, как божественную истину. Так вот, никакой голос с небес не убедит меня в том, что женщина рожает ребенка без мужчины и что мертвец восстает из могилы. Я считаю все это богохульством против Бога и его откровения о себе в природе».59 Лаватер давил на него (рассказывает Гете), и «в конце концов поставил его перед жесткой дилеммой: «Либо христианин, либо атеист!». На это я заявил, что если он не оставит мне моего христианства в том виде, в каком я его до сих пор исповедовал, то я с готовностью приму решение в пользу атеизма, тем более что я видел, что никто точно не знает, что означает то или другое понятие».60 Гете считал, что «христианская религия — это неудавшаяся политическая революция, которая обернулась моралью».61 В литературе есть «тысяча страниц, столь же прекрасных и полезных», как в Евангелиях.62 «И все же я считаю все четыре Евангелия совершенно подлинными, ибо в них очевидно отраженное великолепие возвышенной силы, исходившей от личности Христа и его природы, которая была настолько божественной, насколько божественное когда-либо появлялось на земле….. Я преклоняюсь перед ним как перед божественным проявлением высшего принципа нравственности».63 Но он предлагал поклоняться солнцу так же, как и Христу, как равному проявлению божественной силы.64 Он восхищался Лютером и хвалил Реформацию за то, что она разрушила оковы традиций, но сожалел о том, что она скатилась к догмам.65 Он подозревал, что протестантизм пострадает из-за отсутствия вдохновляющих, формирующих привычку церемоний, и считал католицизм мудрым и благотворным, символизирующим духовные отношения и события впечатляющими таинствами.66