Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

в бытии своем, Исполнить круг. Но только человек может сделать невозможное; Он различает, выбирает и судит; Он может мимолетному мгновению Придать длительность. Только он может наградить хорошего, наказать плохого, исцелить и спасти. А заблуждающимся и сбившимся с пути — дать мудрый совет. Пусть благородный человек будет полезен и добр.

Чтобы стать благородным, нужно остерегаться развращающих влияний, а «все есть влияние, кроме нас самих».75 «Не обращайте внимания на современников и тех, кто стремится вместе с вами; изучайте великих людей прошлого, чьи произведения сохраняют свою ценность и значимость на протяжении веков. Истинно одаренный человек естественно будет склонен к этому, а желание изучать великих предшественников — это признак высшего дарования».76 Почитайте библиотеки как наследие, оставленное этими людьми. «Созерцая библиотеку, человек чувствует себя как бы в присутствии огромного капитала, безмолвно приносящего неисчислимые проценты».77 Но интеллект без характера гораздо хуже, чем характер без интеллекта; «все, что освобождает разум, не давая нам власти над собой, пагубно».78 Планируйте свою жизнь — gedenke zu leben! — но ищите баланс между мыслями и действиями; мысли без действий — это болезнь. «Знание и практика ремесла дают большую культуру, чем полузнание во сто крат больше».79 «Ни одно благословение не сравнится с благословением труда».80 Прежде всего, будьте целым или присоединяйтесь к целому. «Только человечество является истинным человеком, а отдельный человек может быть радостным и счастливым только тогда, когда у него хватит мужества ощутить себя в целом».81

Так молодой человек, унаследовавший комфорт и безопасность и вызывавший смех страсбургских студентов своим богатым и вычурным нарядом, благодаря философам, святым и жизненному опыту научился благосклонно относиться к бедным и желать, чтобы счастливчики щедрее делились своим богатством. Дворяне должны облагаться налогом пропорционально своим доходам и позволять своим иждивенцам пользоваться «преимуществами, которые приносит расширение знаний и процветание».82 Даже достигнув европейской славы, Гете чувствовал зависть буржуа к благородному происхождению. «В Германии никто, кроме дворянина, не имеет возможности приобрести всестороннюю… личную культуру».83 В своем поведении по отношению к начальству он соблюдал все обычные поклоны. Всем известна история Гете и Бетховена в Теплице в июле 1812 года, но единственным ее источником является ненадежная Беттина Брентано фон Арним, которая утверждала, что цитирует рассказ Бетховена:

Короли и принцы действительно могут даровать титулы и ордена, но они не могут сделать великих людей, которые, следовательно, должны пользоваться уважением. Когда встречаются двое, такие как Гете и я, то эти высокородные господа должны наблюдать, что именно в таких, как мы, считается великим. Вчера мы встретили всю императорскую семью [Австрии], и Гёте отцепился от моей руки, чтобы отойти в сторону. Я нахлобучил шляпу на голову и пошел сквозь самую гущу толпы, держа руки по бокам. Принцы и придворные выстроились в двойную линию; герцог Веймарский снял передо мной шляпу, а императрица приветствовала меня первой. К своему удовольствию, я увидел, что процессию замыкает Гете, который стоял поодаль и кланялся, держа в руке шляпу. Впоследствии я его за это сильно порицал.84

Наша реакция на эту историю зависит от возраста. Гете считал, что аристократия, действующая активно и с общественным духом, обеспечивает лучшее правительство, какое только возможно в Европе, и заслуживает уважения, необходимого для поддержания социального порядка и контроля. Злодеяния должны быть исправлены, но без насилия и поспешности; революции обходятся дороже, чем стоят, и обычно заканчиваются там же, где начались. Так Мефистофель говорил Фаусту:

Аля! Прочь! Забудьте об этой перебранке между тиранией и рабством! Это раздражает меня. Едва все закончится, как они начнут заново весь этот фарс.85

И вот Гете пишет Эккерману в 1824 году: «Совершенно верно, что я не был другом Французской революции. Ее ужасы были слишком непосредственными… в то время как ее благотворные последствия еще не были заметны… Но я так же мало был другом того произвола, который ей предшествовал. Уже тогда я был убежден, что революции не бывает по вине народа, а всегда по вине правительства».86 Он приветствовал Наполеона как благо для порядка во Франции и Европе после десятилетия конвульсий. Он не доверял демократии, поскольку «нет ничего хуже, чем активное невежество»;87 и «немыслимо, чтобы мудрость когда-либо была популярной».88

Он смеялся над колебаниями власти между партиями. «В политике, как на больничной койке, люди мечутся из стороны в сторону в надежде лечь поудобнее».89 Он выступал против свободы печати на том основании, что она подвергает общество и правительство вечному беспокойству со стороны незрелых и безответственных писателей. Крики о свободе казались ему, в его преклонные годы, просто жаждой власти и слив для неуместных. «Единственная цель — чтобы власть, влияние и состояние переходили из одних рук в другие. Свобода — это шепот тайных заговорщиков, громогласный боевой клич заклятых революционеров, фактически лозунг самого деспотизма, когда он ведет свои порабощенные массы вперед против врага, обещая избавление от внешнего гнета на все времена».90

Гете в максимальной степени выполнил обязанность стариков служить тормозом для энергии молодых.

VI. ФАУСТ: ЧАСТЬ II

Свою стареющую философию он изложил во второй части «Фауста». В конце первой части он оставил свое альтер-эго, сломленное и опустошенное, во власти Мефистофеля — желание, наказанное за его чрезмерность. Но может быть,