Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

молодой сотрудник, — …правительство Куусинена существует на бумаге и <…> наши войска несут огромные потери». Эта корреспонденция не попала в газету: о ней стало известно в НКВД[4332]. Собственно говоря, едва ли не единственным учреждением, работавшим в Терийоки, было ленинградское Управление НКВД, чьи сотрудники обосновались там и посылали донесения об опустевших окружающих селах и нападениях «бандитских формирований»[4333]. Хотя созданное Сталиным Народное правительство не сумело сплотить финнов на основе гипотетических классовых конфликтов, оно все же укрепило решимость народа сражаться — уже не за какие-то острова в Финском заливе, а за существование независимой Финляндии[4334].

Ни одна страна не признала сталинский марионеточный режим, и его существование нисколько не развеяло сложившееся в мире мнение, что агрессором является Москва. Аргументы, приводившиеся советскими властями в отношении Восточной Польши — что на самом деле это Западная Украина и Западная Белоруссия, а аннексия имела своей целью «защиту» национальных меньшинств, — применительно к Финляндии не работали. Слабая Лига Наций при решительной поддержке Англии и особенно Франции объявила советское нападение на Финляндию «незаконным» и 14 декабря 1939 года исключила СССР из своих рядов. За это проголосовали только семь из пятнадцати членов Совета Лиги в нарушение устава Лиги, требующего большинства голосов, причем трое из этих членов (Южная Африка, Боливия и Египет) были введены в состав Совета за день до голосования. Но исключение все же состоялось и не было отменено. Советский Союз был единственным членом Лиги, когда-либо подвергшимся такому унижению.

Сталин не учел всей глубины враждебности со стороны западных держав и Лиги, не посоветовавшись даже с последними экспертами, пережившими его чистки[4335]. Он в полной мере не учел и негативных последствий своих отношений с Германией. Советское вторжение в Финляндию поставило Гитлера в неудобное положение. Граждане Германии не знали о секретном протоколе к пакту 1939 года, по которому Финляндия была включена в советскую сферу влияния; они знали лишь то, что дружественный им «нордический народ» подвергся нападению и что Гитлер потворствует и способствует этой агрессии. Немецкие должностные лица, начиная с посла в Хельсинки, пытались изменить германскую политику и их жалобы частично достигали фюрера, который вообще-то лично сочувствовал финнам. Однако германские дипломаты неоднократно получали указания избегать антисоветского тона даже в частных разговорах о Финляндии, в то время как власти немецких портов не пропускали грузы оружия для Финляндии из Италии и Венгрии. Вызвав еще большее возмущение, Германия поспешно эвакуировала из Финляндии Volksdeutsche (этнических немцев)[4336].

Приходилось приглядывать и за Дальним Востоком. Зорге доносил (25.11.1939) об идущих в японском генштабе дискуссиях о возможном разделе Китая на три сферы влияния: японскую (северо-восток, центр), советскую (северо-запад) и сферу правительства Чан Кайши в Чунцине (юго-восток). Однако в противоположность своему договору с Гитлером о Польше Сталин никогда не стремился поделить Китай с другой державой. Так или иначе, японцы, как сообщала в Москву китайская Коммунистическая партия, вскоре начали сосредоточение в Маньчжоу-Го дополнительных войск[4337].

Что самое скверное, наличие финского Народного правительства не позволяло Сталину откликаться на зондаж со стороны нового правительства в Хельсинки. Уже на второй день войны те непримиримые члены правительства, которые выступали против сделки, были отправлены в отставку, а на их место взяли финнов, готовых вести торг по многим из требований, выдвинутых Сталиным[4338]. Выяснилось, что финским политикам потребовалась демонстрация силы, чтобы согласиться на предложенный Сталиным вариант обмена землями и аренды военных баз. Один из секретов победы в войне — быстрая реакция на неожиданные события, но прежде всего в придачу к военным действиям требуется политическое планирование. Как объяснял Клаузевиц, «В войне всегда следует видеть не какую-то вещь саму по себе, а орудие политики». Если бы советское нападение было мудро задумано как быстрый, массированный удар, за которым бы последовала пауза и требование немедленно вернуться за политический стол переговоров, то все могло бы кончиться уже через несколько дней[4339]. Однако такая хитрая стратагема требовала утонченности, которой не было у Сталина, не говоря уже об окружавших его сломленных людях. Вместо этого дело оборачивалось для СССР катастрофой[4340]. «Папа и мама, — писал советский боец в одном из сотен писем, отрывки из которых приводились в докладах бериевского НКВД, предназначенных для „Уголка“. — Наша армия встретила огромное сопротивление <…> Местность такая чертовская, что нельзя пройти танкам, застревают в болоте»[4341].

Юбилейный угар

В 1939 и 1940 годах Сталин принял у себя в кабинете 2 тысячи посетителей — это был максимум за три десятилетия его пребывания у власти. Помимо этого, он встречался с иностранными официальными лицами в кабинете у Молотова, а также участвовал в дополнительных заседаниях в кабинете у Микояна (на которых утрясались детали с немецкими торговыми представителями)[4342]. Заседания в «Уголке» нередко продолжались по семь часов или больше; многие заканчивались уже после полуночи, а то и к трем часам ночи. Сейчас же, когда доблестная маленькая Финляндия вызывала сочувствие всего мира, в «Уголке» царило еще большее напряжение, чем во время пограничной войны с Японией, азартного покера с Гитлером и расчленения Польши. Не исключено, что стресс и долгие часы работы взяли свое: у Сталина обострились его хроническая лихорадка, стрептококк и стафилококк, а также болело горло. В умах было еще свежо воспоминание о молниеносном захвате Польши Германией, составлявшем убийственный контраст с неуклюжим продвижением советских войск по Финляндии. И словно этого было мало, Шуленбург еще и передал предложение немцев оказать Советскому Союзу военную помощь. «Можете себе представить! — вспоминал Хрущев. — Гитлер демонстрировал нам наше же бессилие. Хотел, чтобы мы сами признали это, приняв его помощь. В советском руководстве нарастала тревога»[4343].

Серьезные трения начались и в советско-германских торговых и экономических отношениях. В октябре 1939 года в связи с новым торговым соглашением в Германию отправилась советская делегация; немцы пытались играть роль внимательных хозяев, поселив представителей пролетарского государства в лучшем берлинском отеле «Адлон»[4344]. Однако немцев привел в бешенство предъявленный в конце ноября список пожеланий на 48 страницах: русские хотели купить не только истребители, крейсеры и артиллерию, но и целые предприятия — всего на 1,5 млрд рейхсмарок. 11 декабря Риббентропу пришлось напомнить советскому послу Шкварцеву, что «Германия ведет войну» и не в состоянии «выйти за пределы того, что в силах человеческих»[4345].

В тот же день машина Мехлиса, двигавшаяся в составе конвоя под Суомуссалми в Центральной Финляндии, неподалеку от советской границы, была обстреляна и вышла