Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

Благодаря тому, что Сталин перевел экономику на военные рельсы, и его личному вниманию к военным заводам Советский Союз был вооружен до зубов. В 1939 году наркомат вооружения был разделен на четыре отдельных наркомата: вооружения, боеприпасов, авиационной промышленности и судостроительной промышленности. Однако финны построили целый ряд оборонительных рубежей, известных как линия Маннергейма (который был их главнокомандующим) и включавших двухэтажные огневые точки из усиленного бетона и с броневыми колпаками. Хотя многие доты и бункеры были слишком старыми, чтобы противостоять огню современной артиллерии, некоторые были построены крепко и к тому же дополнялись танковыми ловушками, завалами из бревен, траншеями и минными полями. За этой линией были сооружены примитивные ловушки (валуны, заграждения из колючей проволоки). В советских военных отчетах утверждалось, что финны обклеивали свои укрепления портретами Сталина, чтобы красноармейцы опасались открывать по ним огонь, но это было попыткой оправдаться. Самым главным было то, что линию Маннергейма дополняли болотистые леса, бесчисленные озера и прочие естественные препятствия, которые и стали главной причиной того, почему война была начата в разгар зимы: предполагалось, что замерзшие водные пространства облегчат передвижение танкам и артиллерии на колесах. Но при этом советские механизированные части пытались вести на такой неподходящей местности маневренную войну в немецком стиле.

Не имея достаточно места, чтобы маневрировать своими тяжелыми силами и обрушивать на врага превосходящую огневую мощь, Красная армия сталкивалась с тем, что целые дивизии рассекались на куски (или замерзали насмерть). Более того, Красная армия поспешно бросала танки в примитивные лобовые атаки при отсутствии пехотного прикрытия, и финны уничтожали их такими импровизированными средствами, как бутылки с горючей жидкостью, воспламеняемой поджигавшимися вручную фитилями — они использовались еще на гражданской войне в Испании, а сейчас стали известны как «коктейль Молотова». («Я никогда не думал, что танк может гореть так долго», — говорил один финн.) Более того, северная зима с ее длинными ночами сводила на нет советское господство в воздухе. Еще 19 ноября, за 11 дней до начала военных действий, когда Мерецков объезжал свои войска и улаживал проблемы с их развертыванием, его штабной автомобиль увяз в глубоком снегу, и он заключил, что «воевать в этих краях будет очень трудно»[4324]. Зима 1939/1940 года оказалась особенно холодной: в одном месте на Карельском перешейке была зафиксирована рекордно низкая температура в –43 °C[4325]. Красная армия страдала от массовых обморожений. Ни климат, ни местность не должны были стать для советского руководства сюрпризом.

Финляндия продемонстрировала тактическое превосходство. Темные силуэты красноармейцев выделялись на белом снегу, даже если они не разжигали костры, чтобы согреться; сами же финны приспособились к войне в субарктической глуши, одеваясь в белый камуфляж, используя мобильные отряды лыжников и с помощью автоматного огня нанося удары во фланги и в тыл советским частям, что являлось их асимметричным ответом. Среди финнов такая тактика была известна как «мотти», что означало «заготовка дров» или «рубка врага на части». Особенно метких финских снайперов называли «белой смертью»[4326]. «Это финны избрали такую тактику борьбы в лесах, забирались на сосны, прикрывались ветками, надевали белые балахоны и становились совершенно незаметными, — частным образом поражался Сталин. — Наши подходят, а их расстреливают в упор с деревьев»[4327]. Даже сдавая те или иные территории, финны вывозили все полезные припасы и скот. Кроме того, они оставляли на видных местах заминированные привлекательные предметы — велосипеды, граммофоны, радиоприемники[4328]. Некоторых советских командиров ловили на том, что они давали приказ атаковать и сбегали с поля боя. Раздавались жалобы на то, что красноармейцы получают ничтожные 8 рублей в месяц, в то время как чиновникам в тылу за безопасную кабинетную работу платят 800 рублей. В Ленинграде докладывали, что вернувшиеся с фронта бойцы поспешно распродают армейское имущество[4329].

В подцензурную советскую публичную сферу просачивалась лишь скудная и искаженная информация о ходе военных действий. «Правда» находила нужным печатать опровержения слухов о том, что Красная армия находится на грани поражения. По сведениям НКВД, в ленинградских военных госпиталях раненых красноармейцев окружали толпы людей в надежде узнать, что на самом деле творится на фронте[4330].

Выявленные просчеты

20 января 1940 года из Парижа в качестве корреспондента прибыл эмигрант Владимир Зензинов, которому в итоге удалось попасть на фронт, где он собирал письма из дома, найденные на телах убитых красноармейцев. «Трупы встречались всюду — по одному, по два, целыми группами, — писал Зензинов, — были места, где они лежали кучами, один на другом — в самых страшных и непонятных позах». Он находил письма из самых разных концов страны, от Ленинграда до Владивостока. Это были по большей части личные письма от родителей, сестер и братьев, любимых, жен, детей, в них встречались игривые звукоподражания и они были полны беспокойства за своих родных и близких, которым грозили ранения и гибель на фронте. Они часто завершались упованиями на Бога. Их авторы упоминали, что слушают радио в надежде получить хоть крупицы информации. В них было полно жалоб на волокиту при выплате пособий семьям, чьи сыновья призваны в армию, на ничтожные заработки в колхозах, на непомерные налоги, на нехватку одежды и обуви. Однако финны в них обычно назывались «фашистами», «белогвардейцами» или «агентами английской буржуазии», а их адресатов призывали «сплотиться вокруг нашего любимого отца и друга товарища Сталина», «защищать наши священные рубежи» и «освободить финский народ». Как резюмировал Зензинов, «все советское население было искренне убеждено, что нападающей стороной явилась Финляндия, натравленная на Советский Союз империалистическими правительствами Англии и Франции, и что Советский Союз только оборонялся»[4331].

Возможно, Зензинов недооценивал стремление людей принять меры к тому, чтобы их письма были получены. (Они не знали, что если перлюстрации и цензуре подвергалось едва ли не каждое письмо с фронта, то не всякое письмо из тыла проходило эту процедуру.) Как бы то ни было, сотни этих рукописных писем пронизаны ощущением внушенного лексикона («большевистский язык») и советского патриотизма.

Подобной сплоченностью вокруг своего флага отнюдь не могло похвастаться Народное правительство, не имевшее никаких финских подданных, так как находилось там, откуда гражданское население было по большей части эвакуировано. Многочисленные наступления Мерецкова не приносили успеха, и на подвластной этому правительству территории новых поселений не прибавлялось. Его «штат» ютился в лачугах приграничного поселка. «…в Терийоках нет никакого финского правительства и ни один из министров Куусинена не находится и не находился в Терийоках, — сообщал по телефону в московскую редакцию железнодорожной газеты „Гудок“ ее