Срок - Луиза Эрдрич

смогу делать все, что угодно. Может быть, займусь вязанием, размышляла я, или научусь играть на флейте. Может быть, съем печенье. Я взяла одно, отломила кусочек, дала ему еще немного остыть, а затем отправила в рот. У меня заболели зубы, прежде чем включилось чувство вкуса. Тройная порция сахара. Черт. Но я все равно проглотила кусочек, потому что услышала, как подъехал Поллукс. Я хотела казаться приветливой, а потому бросилась к двери и открыла ее. Помахав рукой, я поняла, что мне следовало соскрести печенье с противня в мусорное ведро. Слишком поздно.

И вот появилась она, вся такая чересчур.

Вернее, они вышли из машины вдвоем. Поллукс посмотрел на меня со стороны водительской двери и слегка помахал рукой, отчего мое сердце екнуло и превратилось в железный шар. И тут произошло что-то особенное. Хетта вышла из пассажирской двери и наклонилась к заднему сиденью. Прежде чем я успела перевести дух, она обернулась и подняла с заднего сиденья что-то вроде корзины. Потом, идя к дому по дорожке, Хетта держала ее на сгибе руки. Я поприветствовала ее и с подозрением заметила, что она держит детскую переноску. Должно быть, Хетта пользовалась ею, сразу пришло мне в голову, чтобы перевезти какую-то контрабанду. Но потом она откинула с переноски одеяльце и показала сверток… О нет, это был настоящий ребенок. Мой мозг застыл. Я чуть не взвизгнула. Но от сладкого у меня перехватило дыхание. Я поперхнулась, закашлялась. Мои глаза наполнились слезами. Таким образом, когда Хетта повернулась, мои блестящие глаза и слезы, катящиеся по щекам, дали Хетте повод подумать, что я тронута.

– Ух ты, Туки. Я думала, ты кремень. А ты стала совсем сентиментальной, – усмехнулась она. Но ее усмешка была нерешительной, а комментарий показался мне таким снисходительным и беззубым, что я удивленно взглянула на нее. Она сняла тяжелое серебряное кольцо с носовой перегородки и надела только одну пару сережек. Мгновение спустя она спросила:

– Это печенье? Пахнет так, как будто кто-то пытается вести себя по-матерински. Выступая как единственный человек здесь, который сам родил ребенка, я бы сказала…

Хетта подошла к печенью, взяла одно и откусила огромный кусок. Потом еще один. Ее лицо озарилось удивлением.

– …что тебе это удалось! Оно восхитительно!

Она схватила еще два печенья, сообщив нам, что кормит грудью и нуждается в питании. Поллукс пошел к холодильнику за молоком. Вам нужно молоко, чтобы вырабатывалось грудное молоко, верно? Я могла считывать его мысли. Он наполнил стакан и поднес его дочери. Хетта села, продолжая жевать, и распеленала лежащее на ее руках маленькое чудо.

Я уставилась на ребенка. Он был пугающе новорожденный. Я не могла вспомнить, когда видела такого крошечного. И у него была великолепная копна темно-каштановых волос. Черты лица довольно наглые, подумала я. Для малыша. Но что я знаю? Казалось, для такого крохи у него было слишком много волос. Я так и сказала.

– Да, это так, – согласилась Хетта со слепым обожанием. Она туго запеленала ребенка и положила к себе на колени, чтобы полюбоваться. – У его отца такие же густые волосы.

Я посмотрела на Поллукса. Он скривил губы и приподнял бровь. Тем самым дав понять, что он понятия не имеет, кто этот отец, еще не спрашивал или еще не получил ответа. Поскольку я Туки, то сразу же ухватилась за упоминание отца и попыталась превратить свой комментарий и в комплимент и в вопрос. А еще я проявила нехарактерное для себя гостеприимство.

– Он, должно быть, совершенно особенный, этот парень с великолепными волосами. Он тоже приедет? У нас достаточно места.

Что это было? Хетта смотрела на меня с выражением, которого я никогда раньше не видела на ее лице. Ее глаза были теплыми, они сияли, причем явно для одной меня. Я присмотрелась повнимательнее. Может, дело было в размазанной подводке для глаз? Или такое чудо сотворил излишек сахара? Ах, если бы я только знала. Жесткие края геометрических татуировок на ее руках смягчились, когда она погладила и покачала крошечный сверток, слегка поводя коленями. В ней чувствовались усталость и радость одновременно. И еще меланхолия. Я никогда не видела, чтобы ее чувства проявлялись так открыто, за исключением, конечно, ярости, цинизма, обиды и так далее. Все в ней изменилось, даже строго продуманные детали. Возможно, забота о ребенке не оставляла ей времени на то, чтобы наносить средство для укладки волос, потому что они самым естественным образом ниспадали на одну сторону гламурной челкой, а их концы были окрашены хной нежно-оранжевого цвета. Ее следующие слова шокировали меня не меньше, чем ребенок.

– Спасибо, – произнесла она, а потом добавила, совершенно меня ошеломив: – Как дела, Туки? Что происходит?

* * *

Позже, после того как Хетта съела сэндвич «рубен»[53], индейку и креманку имбирного мороженого, ребенок зашевелился, и она направилась в обычно служившую кабинетом Поллукса заднюю спальню, которой всегда пользовалась. Я тащила за ней большую сумку. Войдя в комнату, она вздохнула и сказала:

– Как хорошо быть дома.

Я оглянулась через плечо на Поллукса и притворилась, что бьюсь головой об стену от изумления. Опять же, действительно ли я это расслышала? Он подозрительно пожал плечами и пошел прочь. Секунду спустя я задала вопрос, который должна был задать в самом начале:

– Полагаю, отцу ты сказала, но я была так взволнована, что забыла спросить. Как зовут ребенка?

– Джарвис, – сказала она, – в честь прадеда.

– Это классика, – отозвалась я.

Однако на мой вкус это было очень взрослое имя. Было трудно соотнести его с таким малышом.

Я неловко стояла в дверях, кивая и пытаясь выглядеть приветливой. Хетта спросила, не подержу ли я ребенка, пока она будет готовиться ко сну. Когда я сказала ей, что не знаю, как его держать, она правильно сложила мне руки и все равно отдала сына. Она пошла в ванную, и мы остались вдвоем. Джарвис и я. Я очень сильно нервничала и пыталась контролировать свое прерывистое дыхание, сознавая, что как-то неестественно горблюсь. Я слышала, как включился душ. Хетта всегда принимала его так долго, что успевала израсходовать всю горячую воду. Зная, что мне придется держать Джарвиса еще долго, я попыталась выпрямиться и сесть.

– Прости, малыш, – прошептала я, перенося свой вес на другую ногу.

Джарвис приоткрыл крошечный, темный, дерзкий глазик. Он пристально посмотрел на меня, не расплываясь в улыбке, но и не плача. Какой классный парень, подумала я. Он изучал меня. Это нервировало, но в то же время я была заинтригована тем, что у меня на