Срок - Луиза Эрдрич

того, спор из-за дикого риса может разрушить дружбу, разбить браки, если позволить ему разгореться. Я должна была вмешаться. Я хотела урегулировать ситуацию, но забыла, что решение проблем не моя сильная сторона.

– Вы, критики, чертовски ошибаетесь, – объявила я. – Я бы назвала его текстуру шелковистой. И вообще, какие вы с Пенсти эксперты? Вы съедите все, что угодно. Яичные рулетики с диким рисом? На пау-вау? Старый жир? Я была там. Нет ничего хуже, и даже несмотря на это, вы все съели.

Мой голос был громким, вызывающим, и потому я неизбежно подняла разговор до уровня спора.

– Жаль, что ты прибегла к атаке adhominem[64]. Я не согласна, – сказала Асема, вставая. – Я никогда в жизни не ела яичный рулет из дикого риса, обжаренный в старом жире.

– Я сама видела.

Поллукс толкнул мою лодыжку, а затем показал мне на пальцах символ мира, наш знак, означающий: «Ты что-то разгорячилась, лучше займемся любовью». Я ухмыльнулась. Тогда он коснулся моего плеча. «Нечего липнуть ко мне. Позже».

– Более того, Туки, – не унималась Пенстемон, – я много раз замечала, как ты ешь старую еду – то горшочек с переваренным диким рисом, то раскрошенный гамбургер, то куриный консервированный крем-суп.

– О, правда? И чего в этом плохого?

– Я думаю, это неуважение к рису, – съязвила Асема. – Я бы никогда не стала этого есть. Однако, – она сделала паузу и сказала, – неплохо, если вы употребляете в пищу крем-суп из сельдерея. К тому же он очень часто бывает на праздничном столе. Что я действительно не одобряю, так это неочищенный рис.

– О, неочищенный рис, я думаю, мы все можем с этим согласиться.

– Подождите минутку, – вставил Грюн, присоединяясь к разговору. – Я верю в то, что вы называете неочищенным рисом, темный рис, который вы покупаете в магазинной упаковке, очень хорош. Чрезвычайно пикантный. Что в нем плохого?

– Люди, давайте прекратим дискуссию! – воскликнула я, встревоженная шумихой вокруг неочищенного риса. Так мы добрались бы до генетически модифицированных продуктов и нефтепровода Третьей линии[65], проложенного по договорной территории. Ад вырвется на свободу, и вечеринка закончится. Но спор вырвался из-под моего контроля. Джеки вступила в драку, настаивая на том, что висконсинский рис намного превосходит все остальные сорта. Поллукс вскинул обе руки и объявил: «Канадский», – прямо-таки испуганно. Полемика становилась все более жаркой. Спорили обо всем, начиная от ложной рекламы и заканчивая кражей генома дикого риса и подробным перечислением всего, что было не так с коричневым веществом из Калифорнии, замаскированным под дикий рис. Грюна все эти аргументы не тронули, и Асема внезапно изменила тему разговора. Наша подруга заявила, что далеко не у каждого индейца есть племенные связи, лицензия на сбор риса или возможность позволить себе настоящую еду. Она обозвала нас кучкой нищебродов и случайно выбила из рук Пенстемон почти пустую тарелку.

Пенстемон набросилась на Асему, крича:

– Давай-ка разберемся!

– С моим гребаным удовольствием, – ответила Асема, сопровождая свои слова смертоносным взглядом. Девушки приняли боевую стойку. Я бы разняла их, но они обе были в перчатках. Асема с «Хелло, Китти», а Пен с «Человеком-пауком».

– Мяу, – произнесла Асема.

– Я поймаю тебя в свою паутину, – пообещала Пен.

– Хетта режет шоколадный торт, – нашлась я, прекращая их дурацкую дуэль.

Я села между Асемой и Грюном, чтобы съесть кусок торта. Это был плотный торт без муки, который я так любила. Украшенный сверху просеянной сахарной пудрой.

– Она сейчас легкая добыча, – шепнула Асема Грюну, бросая в мою сторону косой взгляд. – Давай-ка обратимся к Туки за помощью.

И она принялась рассказывать мне, как собирает пожертвования на ткань. Она и Грюн шили из нее баннеры для демонстраций протеста, направленных против банков, инвестирующих в Третью линию, означающую катастрофу для грядок дикого риса на водно-болотных угодьях и озерах.

– У вас все разговоры возвращаются к дикому рису, – прошамкала я, запихивая остатки торта в рот, чтобы уйти.

– Каждый разрушающий мир проект уничтожает что-то интимное, осязаемое и укорененное, – вздохнула Асема. – Дикий рис – это не просто вопрос культуры или деликатес, занимающий определенную нишу, это способ вести разговор о выживании человека.

– Я заплачу́, если ты заткнешься, – процедила я.

Она ухмыльнулась и протянула руку.

К тому времени, как все ушли, за исключением несгибаемых, костер догорел и превратился в кучку ароматных углей. Еще оставшиеся в нем поленья, сухие и плотные, отбрасывали тепло, излучая ровное сияние. Это была самая восхитительная часть многочасового сидения у открытого огня. Мы придвинулись близко к пылающим углям, шептавшим что-то, когда они потрескивали, испуская волшебный жар, который окутывал нас, но мог обжечь колени. Когда кто-то отодвигал стул назад, ваше лицо согревало комфортное тепло, зато спина и задница быстро становились ледяными. Поэтому слышался постоянный стук передвигаемых стульев и шарканье ног. Некоторые из нас начали рассказывать о путешествиях, которые совершали в юности, когда наши тела были более крепкими и выносливыми, чем мы ожидали. Поллукс отвез Хетту и Джарвиса домой на автобусе, вернулся и теперь снова устроился поудобнее.

– Ох уж мне эти автобусы, – проворчал он. – Иногда они ужасны, но в то же время ездить в них интересно.

Однажды мы с мужем ехали на междугороднем автобусе. Рядом сидела одна дама. На ней была джинсовая куртка, обрезанные джинсы, сексуальные сапоги и шляпа с широкими полями. Черная вуаль скрывала лицо. Пейзаж был скучным, и мы начали разговаривать. Через некоторое время женщина рассказала, что она кинозвезда, путешествующая инкогнито. Я спросила ее, почему она не летает на самолете. Она сказала, что собирает материал для роли в фильме. Я спросила об этой роли. Она сказала, что снимается в ремейке «Полуночного ковбоя», только теперь это будет «Полуночная ковбойша». Я спросила ее имя, и она приподняла вуаль. Ей-богу, это была она.

– Кто?

– Ким Бейсингер. Она была… Не могу описать.

– А я могу, – ввернула Асема. – Я видела ее старые фильмы. Она была безумно красива.

Поллукс наклонился:

– На нее было тяжело смотреть.

– Почему? – спросила я.

– Мне как будто солнце попало в глаза.

– Значит, она была ослепительно красива.

– Может быть, – согласился Поллукс, – но в то же время я бы не хотел оказаться на ее месте. Куда бы она ни пошла, на нее всегда пялятся посторонние.

Мне знакомо это чувство. Иногда я испытываю явное восхищение по поводу того впечатления, которое производит моя внешность, к чему я прикладываю немалые усилия, хотя, когда я хочу быть невидимкой, я становлюсь ею.

– Тот фильм так и не был снят, верно? Во всяком случае, я никогда о нем не слышала, – призналась