Тибетская книга живых - Марк Вадимович Розин

выражение, седину около корней волос, ее независимость и защитную маску, попробовал пробраться в ее голову, узнать, что она думает, – и не сумел. Закружился вокруг нее, и чем больше кружился, тем яснее понимал, что не может ее оставить.

«Неужели я ее люблю? – думал он. – Люблю с ее снобизмом, сарказмом, холодностью, отчужденностью?»

«Люблю».

«И что же делать? Уйти? Не видеть годами, а может быть, не увидеть никогда?» А нужно ли ему ее видеть? Годами он бьется об ее лед, и лед мутнеет, трескается, но не пускает. И с каждым годом надежды на тепло становится все меньше и меньше. Почему так? Неужели он хочет остаток жизни ждать эту Снежную королеву? Ее сердце не растает – он превратится в Кая у ее ног. И Лев захотел вечно сидеть у ее ног, замораживаясь, зная, что она не обратит на него никакого внимания. И тут он опять вспомнил про Тибет. И оказалось, что отказаться от Тибета совершенно невозможно, как и отказаться от Милы. И тогда остается единственный выход: взять Милу с собой. Решение пришло легко и естественно, Лев порадовался, что он так хорошо мыслит, что он логичен, что если он не может без Тибета и не может без Милы, то остается одно: объединить Тибет и Милу. Возможно ли уговорить ее пойти с ним за миражом? Рациональную, прагматичную, чистую, ценящую комфорт Милу вовлечь в эту авантюру? Невозможно. Но надо попробовать.

Радость, наполненная серым ветром, перенесла его через мель. Его корабль воспарил над невозможностью, решение было принято, и мысли потекли дальше. «Старость… Еще недавно я страдал от старости. Что с ней делать?» Встреча с Караваном не сделает его молодым. А поиск Каравана в зной и стужу лишь быстрее состарит. Эта мысль совершенно не расстроила Льва. Он представил себе, что он коньяк. Он настаивался шестьдесят два года и наконец настоялся. Если вскрыть коньяк раньше, он бы отдавал спиртом. Но теперь он обрел свою форму, бутылку пора откупорить и пить. Все шестьдесят два года он дожидался Каравана, готовился к встрече с ним. Нет никакой печали, что коньяк будет выпит. Совсем не стоит его хранить. Пусть он проживет еще год или два в поисках миража – это будет прекрасно. Он напьется живительным коньяком и с радостью умрет. «А ведь я победил старость», – сказал себе Лев и пустил свои мысли дальше. «Работа? Она больше меня не интересует. Дочь, Аня? Она живет полноценной жизнью, оторвалась, обрела независимость – и это прекрасно». Он не должен больше заботиться о ней, она освободила его для него самого. Профессиональная книга, о которой он думал последние десять лет и так и не написал? Не нужна ему никакая книга – все это лишнее. Вот от этой мечты он с легкостью откажется прямо сейчас. И чтобы затвердить это решение, Лев произнес вслух: «Не буду писать книгу».

Он шел все быстрее – не переходил на бег, но его движения уже были подобны бегу, и мокрый воздух бил по лицу, освежая щеки, раздувая улыбку, и мысли ускорялись вслед. Работа, деньги – готов ли он перестать работать? Небольшой запас у него есть, на билеты и камеру достаточно, а жизнь в Тибете дешевая, гестхаусы и еда стоят копейки, его запаса хватит на несколько лет, а затем… затем он встретит Караван – и деньги ему больше будут не нужны. Вместе с Фло он снимет фильм про Караван и прославится. Прославится и получит гонорар. Лев задумался: ему нужен Караван или слава? И уверенно ответил: Караван. Он готов искать его и не найти. Он готов умереть без славы и без денег. «Зачем мне этот Караван?» Нет ответа. И это хорошо: значит, смысл Каравана больше, чем он может вместить в свою голову. Он поискал мысленным взором, кто мог бы объяснить ему смысл Каравана, и наткнулся на Юдит. «Она знает, – подумал он. – Но надо ли у нее спрашивать? Хочу ли я знать ее ответ?» Льву представилось, что он задает вопрос Юдит, она отвечает, и ее ответ его бесит. «Не буду спрашивать», – решил он. В своем стремительном движении он обошел парк и снова оказался у входа.

Когда Лев вышел в город, мысли улеглись, но теперь он твердо знал, что идет в Тибет, что это правильно и что он попробует зазвать с собой Милу.

* * *

Вечером после работы Лев купил цветы – ему предстояло пригласить Милу в ресторан. Разговор ожидался слишком серьезный, чтобы вести его между делом. Дома Мила вывернется. Ее следовало усадить, чтобы она никуда не делась, и там уже мучить откровенным разговором. Но даже уговорить Милу пойти в ресторан стало теперь отдельной непростой задачей. Когда Аня была маленькая, Мила мечтала, чтобы Лев куда-нибудь ее сводил: в театр, в кино или даже просто в кафе. Такое бывало, но, надо честно признать, нечасто. Затем Аня выросла, и Мила научилась развлекать себя сама. Последние годы она полюбила театр и часто ходила туда с подружками – Льва не звала. И вообще – она постоянно где-то и с кем-то пропадала. Постепенно Лев и Мила отвыкли что-либо делать вместе.

Лев предчувствовал, что так просто на ресторан Мила не согласится. Скажет: конечно, милый, но не сегодня и не завтра, – и будет тянуть, пока не рассосется. Именно поэтому ему нужны были цветы. Дарить цветы – тоже событие из далекого прошлого. Лев хотел удивить, а затем взять штурмом – быть столь настойчивым, чтобы отказать стало невозможно. И потом, он же не секс предлагает, а просто поход в ресторан.

Дома он обнаружил, что Мила смотрит телевизор – Лев сразу понял, что CNN передает прямой репортаж о переговорах Йосефа Адлера и Юсуфа Хубрака. Цветы остались в прихожей, Лев подсел к Миле и прилип к экрану.

Адлер и Хубрак еще не встретились – оба входили в старый город Иерусалима, причем совершенно синхронно, но с двух разных сторон. Экран телевизора был разделен на две части, и комментатор переключался и комментировал то передвижение Адлера, то Хубрака.

Комментатор: Мы видим Юсуфа Хубрака, который приближается к Дамасским воротам старого города. На Хубраке традиционная для шиитских мусульман праздничная одежда.

Действительно, Хубрак облачен во что-то напоминающее белый халат с красно-золотым узором на подоле. На голове – высокая чалма. Со своей длинной заостренной бородой Хубрак отчетливо напоминает старика Хоттабыча из старого советского фильма.

Комментатор: Дамасские ворота ведут к мусульманской части Старого города.