Цена тишины - Ольга Устинова

ноге не давала мне жить и дышать, когда она набросилась на меня с обвинениями в притворстве. Я, как всегда, сначала онемела. Внезапность нападения меня парализует. Абсурдность ее атаки была для меня столь очевидной (зачем бы я стала притворяться?), что я в первые несколько мгновений даже не почувствовала внутренней боли. И вдруг меня охватил безудержный гнев. Я больше не хотела ему сопротивляться. Я отвернулась и сказала молча: «Пусть ты почувствуешь мою боль вместо меня». Даже колено на секунду стихло от шока того, что я, верующая в бесконечное добро, сделала. И любовь к ней, неразумная страсть всех этих лет, страх за нее, маленькую и беззащитную, который мучил меня и преследовал все время наших странствий, все вдруг ушло. Я оказалась свободна.

Я распрощалась с мечтами о справедливом, любящем загробном царстве. Прости меня боже.

* * *

Я – сильный энергетик, уж так случилось. Когда-то, будучи прихожанкой и студенткой церкви спиритуалистов, я блистала своими талантами. А потом испугалась и ушла от них. Испугалась того беспредела, который перед тобой открывается. В любви и в ненависти.

Теперь я верю только в молитву. Христос – мой единственный судья. И надо мне было терпеть до седьмого десятка любые издевательства, чтобы проклясть врага, над тобой измывающегося.

Освобождение – вот что несет в себе проклятие. На дне его, на донышке, зерно свободы. Нет страха перед будущим. Мечта не состоялась. Я на нее больше не работаю. Не все ли равно где я окажусь после смерти. Теперь все. Кругозор меняется. Нет шор страха. Я не выдержала испытание верой. Видимо мне не дано. Нет душевной боли. Есть безразличие, а значит свобода. Прощай, моя несравненная. Сколько мне еще осталось? Неважно.

* * *

Надо тренировать нервы, чтобы соответствовать моей новой философии. С тех пор как я оправдала свои негативные реакции, мне полегчало. Нет обязанности быть ангелом. Но все же страшновато.

Я ковыляю с палочкой через прихожую в кухню. В этом коридорчике возлежит Ян на диванчике со своим айфоном в руке. Он взглянул на меня и сердце мое нервно забилось: что он думает обо мне и моей палочке? То же что и Катюша? Ну на фиг мне эта зависимость что и кто обо мне подумает. А я такая. Мне почему-то хочется, чтобы моей личности все симпатизировали. Тогда я таю. Тогда я счастлива. Мир меняет окраску с темной на розовую. До следующей негативной эмоции. Тогда я заболеваю. И так меня швыряет из огня в полымя.

Пора кончать с эмоциональной зависимостью от миронаселения. Пожить спокойно.

Ян, однако, мне улыбнулся и пробормотал приветствие. Ну что ж, не надо переключаться на негатив в качестве реакции. Я осталась нетронутой продуцированием болезненной энергии. Улыбнулась поощрительно и поковыляла на кухню. При Катюше он бы улыбаться мне не стал. Он играет в ее игры.

Ага, кажется я отвечаю недоверчивостью и подозрительностью на чью-то ритуальную вежливость.

Меня воспитывает мое неудачное общество. Вчера по телефону Алина сказала: «Никого не жалей. Я никогда никого не жалею». Это она меня науськивает опять: как выставить из моего дома моих возлюбленных истязателей. Я, слава Богу, на нее больше не реагирую. Для начала. Но совет учту, чтобы на ней потренировать.

* * *

Катюша ушла с собачкой и ничего не сказала когда придет. Я сказала себе: «Я совсем одна». Я ответила себе: «Теперь тебя никто не сможет обидеть».

Книжка не увлекает, мое внимание уходит в сторону. Незаметно я начинаю вспоминать Катюшу когда она была маленькой. Я опять становлюсь сентиментальной. Опасный синдром. Он делает меня беззащитной. Надо что-то поменять. Найти например на полках другую книжку.

Мне стало так легко и хорошо, когда я освободилась от гнета своей порядочности в моих мыслях. Я так боялась мыслить грешно. И грешно реагировать, что стала похожа на неадекватную особу. Легкую добычу для тех, действительно непорядочных, кто выживает за счет того, что считает чужой глупостью. Грех не взять то, что лежит на поверхности, ничем не защищенное. Так говаривал один мой бой-френд. Алина называет это дебильностью. Что заставляет меня задуматься: а действительно ли я – нормальный человек.

* * *

Как всегда тяжело дается утро. Я встала без боли – первый день освобождения. Выпила чашку кофе с пшеничными гренками. Уселась в кресло напротив окна. Наш домашний сад на подоконнике и вокруг замер в моменте. Я пытаюсь ни о чем не думать, но мозг оккупирован Алиной и Катюшей. Оккупация моего разума приходит незаметно и приносит неприятную эмоцию. Я подумала: как хорошо было бы от этой особенности избавиться. И вдруг я УВИДЕЛА суть моих замерших в тиши растений, и УСЛЫШАЛА тишину. Они существовали вечным существованием. Я сказала вслух: «Пусть всегда», и чары исчезли. Я разбила тишину. И сколько я ни старалась – она не приходила обратно. Волшебство длилось мгновение. И теперь от меня отстранилось. Мой мозг снова оккупировали Алина и Катюша. Комната сузилась до реальной комнаты. Собачка Нэнни вспрыгнула на мою разобранную постель и благоговейно прижалась головой к моей подушке. Я решила идти в парк, в первый раз без клюшки.

Я иду по набережной и не вижу то, что у меня перед глазами. Тени прошлого и звездочки будущего танцуют во мне, водят свои грустные хороводы и неожиданно я прозреваю. Я замечаю: все, что вокруг, существует совсем в иной реальности, и это красиво, впечатляюще и невинно. Я удивляюсь и боюсь это допустить как реальность действительную – что если так оно и есть? Вторая реальность – настоящая, и мы просто не стараемся увидеть?.

* * *

Как-то моя приемная мама сказала: «Тебе тяжело жить. Ты неприспособленная». Она не сказала к чему у меня нет приспособляемости. Она жила только в одной реальности. И меня, я так понимаю теперь, считала неполноценной. Я платила ей неуважением к ее идолам материальности. У нас не было общего языка, и я к этому не стремилась. А она искала подход ко мне в романах педагога Макаренко и другой воспитательной литературе, стараясь применить ко мне прочитанное.

Я чувствовала себя как бычок, которого тащут на заклание и удивляются его сопротивлению. В конце концов я озлобилась и замкнулась, больше не участвуя в ее попытках меня приспособить. Разойтись был единственный выход. И я уехала в Штаты пострадать в одиночку от своей неприспособленности.

Моя дочь – то, что называют здесь «rebel», повстанец. Я для нее – мишень нападения. Она не пошла в