Цена тишины - Ольга Устинова

от голосов? Это странное освобождение оказалось небесной тюрьмой, где меня пытают моей же верой. И в этом астральном беспределе я кружусь без боли и мысли, и сопротивления. Ибо сделать все равно ничего не могу. Не могу остановить эту полонившую меня музыкальную лавину, которая в конце концов заряжает меня мистическим экстазом.

Июнь. Четверг.

Раннее утро и весь полдень провела в Бруклине. Результат – через одиннадцать дней приблизительно мне вручат слуховой аппарат на правое ухо. Искусно раскрутили меня на тысячу пятьсот, отказавшись принять мою страховку. Если бы мне не надоело существовать глухой тенью, с каким удовольствием я бы отказалась. Ладно, пусть хоронят в общей могиле, если пропадет сбережение на похороны и скромную могилку. В конце концов, как говорит моя практичная дочь who cares.

* * *

Все то же.

Читаю наркомана и ученого Williams Burroughs 'Naked Lunch', жадная до его метафор. Весь роман на жаргоне, но четкость и уникальность метафор – это острое мировидение и оригинальность мысли, которые непонятно как он сохранял, не вылезая из наркотиков.

Июнь. Пятница.

В Нью-Йорк пожаловала непереносимая жара. Давно не видели. Dog's trees пытаются распустить свои розово-белые роскошные чаши цветов. У них плохой опыт. В мае тоже делали набеги жаркие дни, сменившиеся резкими холодными. Отчего погибали обманутые цветы. И теперь цветки у clog's trees робкие, неуверенные, наполовину выбившиеся из гигантских темно-зеленых почек.

* * *

Июль. День независимости.

Какая муха укусила сегодня мою дочь Катюшу. На нее напала жажда наведения порядка. Первой пала гостиная. Были разобраны и вытерты от пыли два книжных стеллажа. Устаревшие бумаги выброшены. Пик вдохновения, судя по запаху, захватил ее после энного количества чего-то очень сильного.

В мой, давно забытый, кусок жизни, когда я увлекалась такими экспериментами над собой, были подобные приливы энергии, и я наводила блеск в коммунальной комнате.

Сегодня ненужные больше бумаги, книги, сплошь в пыли, подверглись атаке, стимулированной новыми глотками из священного сосуда, слишком быстро пустеющего. И, наконец, настала очередь одежды и обуви в шкафах в коридоре. Все подверглось критике, вызвало яростное раздражение и стало жертвой кипучей энергии разрушения и созидания нового порядка вещей.

На меня орали, мной возмущались, поскольку я пыталась понять принцип этого нового порядка, и мне в этом с трудом и так и не удавалось разобраться. Так что я была счастлива, когда этот бешеный прилив вдохновения и ореж у Катюши кончился. Даже мои мало что слышащие уши устали. Так что я расслабилась с книжкой на своем диване, когда она удалилась на кухню и вскоре появилась свобода подойти к холодильнику и сообразить что-нибудь поесть.

* * *

Пришла монотонность существования в оглохшем мире. Мир меня не слышит. Я молюсь в себе. И не приходит ответ. И я больше и не молюсь. Это – для тех героев, кто не теряет веры, гигантов духа, святых.

Позвонили чтобы я приехала в Бруклин получить аппарат. Но у меня после чистки колет в правом ухе. Придется сначала приехать к доктору. В приемной нет мест, стоят. Вспоминается телевизионная реклама: «Уши надо лечить только у доктора Рабкина. Горло надо лечить только у доктора Рабкина. Нос…..» и дальше в том же духе. Перегруженый корабль офиса доктора Рабкина вот-вот перевернется и пойдет ко дну вместе с очарованной рекламой публикой.

* * *

Из памяти.

Было наваждение. В сущности, я тогда, в великолепном Сан-Франциско, маялась самой себе непонятной тоской. Она меня изводила. Наверное, во мне бродила созревающая к готовности энергия придумать нечто, покроющее мою мечту, мою о себе идею перекроить мое страдание на триумф идеи человека-твор-ца, уподобленного отцу своему, от кого унаследовала я эту энергию, и перед кем у меня этот долг – материализовать ее в предмет творения. Видения посещали меня. Вот сейчас волна прилива уйдет обратно в океан, оставив на песке дары сматериализовавшейся боли – божьи дары вам через меня. Крупинки янтаря, камня солнца, зеленые – изумруда – камня Венеры, богини творчества, и другой калейдоскоп драгоценностей остались для восхищения вашего и причащения того, кто открыл их на пустом взморье. А я умерла спокойно, с последним вздохом послав благодарность неизвестному, кто собрал на берегу дары божьи, через меня там оказавшиеся.

Пусть я отрезана от мира глухотой, но есть иные контакты, и я благодарствую, Господи, за себя и за глухого Бетховена. Он слышал музыку в себе. Он творил ее. Его глухим назвать нельзя.

* * *

Голос из будущего.

Не стони. Весь стон жизни был к тебе привязан, чтобы научить тебя легкости, с которой ты плетешь теперь из него цветастое рукоделие своих рассказов.

Тяжело им там было что-нибудь из меня слепить. Тяжело мне было это вынести.

«Ему не трудно. Он еще слепит.» Поэт Соснора, «Пигмалион».

Соснора потерял слух на почве алкоголя.

* * *

Мне в живых оставаться опасно. И так, две мелодии-песни борятся за обладание моим мозгом. Одна просоветская («Широка страна моя родная…»), вбитая в меня с детства, и другая – любимая моя, нежная христианская «Отче наш», почему-то на английском. Одна подсунута мне масонами, другая приходит по зову души и сердца, в знак протеста. Каждая из них – сообщение адреса, куда я попаду после смерти.

Вибрации «Отче наш» приведут меня к христианам, порталам небесной церкви. «Широка страна моя…» забросит меня в объятия секретных служб. Там я встречу всех своих врагов и мучителей, бывшего мужа и его соратника Тюрягина, и прочих партийцев от масонства.

Я уснула незаметно с «Отче наш» и проснулась от грохота в голове – голоса орали «Широка страна моя». Я чуть не расплакалась от ощущения беспомощности и страха. Я сделала неуверенную попытку выйти на другую волну, там где мой «Отче наш», но грохот орущих голосов был настолько решителен и резок, как чертополох в огороде, что я отказалась от попытки бороться. Просто лежала, игнорируя, готовая умереть если придется.

Но минут через десять я окрысилась на себя: «Зачем ты сдаешься? Они же лопнут от счастья. И ты никогда больше не услышишь «Отче наш». Я вернулась к попыткам перепрограммировать песню на молитву, она пришла и укрепилась во мне. А «Широка страна» потеряла первенство. Я уснула с победившим «Отче наш», и, что прекраснее и надежнее всего, я в следующий раз проснулась с его тихим и ласковым звучанием. Где-то вдали кто-то пел мне песню и я вторила.

* * *

Я сказала своему социальному работнику Пати, что песни, проявляющиеся в моей голове, это маяк