Цена тишины - Ольга Устинова

Я только что позвонила Френсис. Она опять не пришла в студию живописи в четверг. Она ведет там занятия – волонтерская работа. Она не подходит к телефону. Значит, опять больна. Сначала удаление катаракты, потом приступ астмы, потом вшивание пейсмекера, в заключение – воспаление легких. Все это совсем недавно, одно за другим. Она ведь красавица. Жизнерадостная как девочка. Потеряла вес, усохла. Не может использовать свою шикарную косметику. Не одевает больше каблуки. Но совсем не потеряла присутствия Духа. Хохочет так, что все вокруг улыбаются и хохочут сами. Очень талантливый художник Обладает магнетизмом притяжения людей, вокруг нее крутится много народа. Всегда кому-то помогает. И еле дышит от своих несчастий. Мы с Игорем ее очень любим и поделить не можем, сердясь друг на друга от ревности. Раз в месяц, два, по воскресеньям, мы едем втроем в Восточную Деревню в ресторанчик, покушать и поболтать. Хотя, как я теперь смогу поддерживать традицию, оглохшая. Френсис таскает меня за собой за ручку. И Игорь тоже хорош, нашел соперника в моем лице.

Я во власти собственного внутреннего врага. Как говорит Катюша, махнув на маму ручкой: «А, ты всегда больна».

* * *

Воскресенье. Утро.

Опять не могу заставить себя пойти в церковь. Я слишком положилась на святых. Полоса неприятностей.

Утром встала и обнаружила, что Катюша дома, а Ян работает. Как всегда утром Катюша недоступна. Заморожена трезвостью.

В порядке контакта я спросила: «Ты куда-нибудь уходишь сегодня?» Молчание. Потом чуть ли не шепот: «Хочу есть». Я постояла рядом с ней, готовящей себе что-то у раковины, и поняла, что больше ничего сказано не будет. И ушла в парк, жаркий даже с утра.

Как я могла так забыться, что захотела контакта с ней с утра? А может, она вчера перебрала. Вернулась в полночь. Может, ей не можется. Так или иначе, размышляя над этим, я чувствовала, бродя по парку, что иду все ниже в своих настроениях.

Я купила двадцать пачек туалетной бумаги, по сейлу, и бутылочку меда. Вряд ли моему диабету это понравится. Надо попробовать, а завтра посмотреть на приборчике уровень сахара поутру. Когда мне плохо, мне ужасно хочется сладкого. Патти, социальный работник, сказала как-то, что мед не влияет на диабет. И все же страшновато.

Вернулась с покупками и музыкой в голове. Песни опять. Считаю безопасным только «Отче наш» и трансформирую патриотические советские песни в религиозные гимны. Я не знаю как мне это удается, но когда все-таки удается, тогда восхитительное чувство победы.

Как только зазвучит «Отче наш» на английском: «Our Father, Lord in the Heavens…», я отступаю в сторону. И дальше не принимаю участия. Гимн звучит сам по себе, бесконечно повторяясь. Опять я на вибрации Небес. Теперь я могу заняться чем хочу. Позади меня фон неостанавливающейся, божественной музыки. Я не вмешиваюсь. Если умирая, я смогу из последних сил оставаться на этой вибрации, есть надежда отделаться от моих врагов масонов на том свете. Так я догадываюсь. Но я – великий фантазер. И больше всего боюсь остаться в их безграничной власти после смерти. Не хотят они от меня отступиться. Со страху я наделяю их большой мощью. А это – недостаток веры. И я разрываюсь между верой и страхом. Слова «да поможет мне Бог» должны звучать абсолютной уверенностью. Если ее нет, они теряют мощь. И тогда приходит страх.

* * *

Решила сделать картофельные оладушки со сметаной. Катюша одобрила план. Я увлеклась и забыла все, сосредоточившись на процессе картофельного колдовства. Катюше понравилось, и она попросила добавки. Я вычистила раковину, вернулась на диван, открыла книжку, и тут услышала «Отче Наш». Молитва никуда не уходила. Это я была на другой волне контакта с Вселенной и теперь вернулась к своей сути, миру болезненных голосов и молитв. Картофельные оладушки выключили меня – то во мне, что звучит день и ночь, от молитвенного экстаза до грубой масонской брани. Одно подымает меня на Небеса. Другое швыряет в холодный пот ненависти, брезгливости и отчаяния.

* * *

Иногда мелодия играет просто без слов. Но повторяет без конца одну и ту же музыкальную фразу.

В небольших интервалах голос спрашивает: «Тебе достаточно? Скоро это кончится».

Я молчу. Я не понимаю что происходит. И не хочу понимать. Кажется, кто-то хочет свести меня с ума. Теперь навязчивой, монотонно повторяющейся песней из всех песен или строчкой.

Перерыв, который я себе устраиваю, иногда мне это удается, не приносит мне облегчения. Музыка уходит на дальний фон позади моей головы, а впереди появляются мысли. На мысли откликаются голоса. Вот уж кто мне не нужен.

Я устала читать. Больше мне забыться нечем. И на этом они меня подлавливают. Нет, где моя книжка? Перерыв окончен. Сегодня я с ней разделаюсь. И опять завтра в библиотеку.

А иногда в голове все исчезает, и остается только гул, как от испорченного парового отопления. Пар с шумом идет по трубам. Но сейчас лето. И это невозможно. Ну даст доктор еще одну таблетку, или придумает очередной Эм Эр Ай, который ничего не показывает. А у таблетки есть пренеприятные так называемые побочные явления. От них хорошо только доктору. Я просмотрела по компьютеру все свои лекарства. От них, если ты еще не болен, то будешь, только в другой области. Таким образом у тебя не один симптом, а два и больше.

Год назад меня отправили на обследование к доктору, который выполняет роль и психиатора и невропатолога в одном лице. После того, как я прошла через все ее тесты, она написала диагноз: "Perfect". Тогда я чуть не попала под машину – так развеселилась.

* * *

Июнь. Четверг.

«День и ночь» как я сказала. «День и ночь» как я простонала. «День и ночь» как я ору это. И хор небесных голосов в моей голове.

Я призналась себе в готовой и желающей куда-нибудь побыстрее спрятаться мысли, о том, что в сущности предпочитаю эти песни голосам человеческим. Масонским, которые мучают меня много лет.

Хор с лидирующим, где-то в небесах, я предпочитаю отдельной подлой личности, желающей (из кожи вон лезет) унизить и оскорбить, и запугать, и подчинить меня себе. Песни заняли место этих тварей.

К тому же песни заполняют меня, которой всегда недостает ЧЕГО-ТО, заполняют целиком, и я чувствую странное удовлетворение когда они меня оккупируют. Особенно если это – блаженный «Отче наш». Что если это – необычный отклик на мою молитву, умоляющую освободить меня