Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия - Олег Викторович Кириченко

продолжает давлеть над Западом, как дамоклов меч, ведь чтобы пересмотреть учение о толерантности, ему необходимо отказаться не только от мультикультурных идей, нужно фундаментально пересмотреть все западнохристианское церковное учение.

Терпимость рассматривается как идеология надрелигиозная, надкультурная, наднациональная, обещающая дать человечеству мир, взаимопонимание и согласие. Для тех, кто помнит, что именно христианство сделало Европу единой, великой и культурной, не говоря о главном — приобщенной к спасительной вере, ясно, что еще одна составляющая христианского мировоззрения — терпимость — вырвана из контекста породившей ее религии и превращается в идеологический рупор современного либерализма.

Известен путь превращения христианских понятий свобода, равенство, братство в либеральные правовые лозунги, ставшие во Франции XVIII в. оружием более опасным, чем пушки и гильотины, — главным средством разрушения неугодного политического строя — монархизма — и установления формально демократических режимов сначала во Франции, а потом в других странах Европы и в остальном мире. Тогда первоочередной задачей отцов будущего глобального общества было установление внерелигиозных свободы, равенства и братства; о терпимости как идеологии еще не было речи, ее очередь наступила в XX столетии.

«Декларация прав человека и гражданина» (1789), как известно, «провозглашает четыре основных права, представляющих собой основу либерального порядка. Права эти: 1. Свобода. 2. Собственность. 3. Безопасность. 4. Право сопротивления (насилию, подавлению)»[1615]. Но одно дело — провозгласить право на свободу, теоретически войти в состояние свободы, а другое — в реальности получить эти права. Декларировалась идеальная модель свободы, а в жизни реализовывался узкопрагматический вариант свободы: личностный, политический, культурный. И в каждом случае это был вариант свободы от некоей доли нравственности. Декларирование нравственных постулатов как политических прав должно было освободить право от опеки христианской нравственности.

Революционная Франция исторически логично подвела итог многовековому кризису, охватившему христианскую Европу, после того как Католическая Церковь и опекаемое ею общество шаг за шагом отступали от православия. А. С. Хомяков писал об этом: «переворот был делом не одного папы, а всего римского мира, и дело это святилось в понятиях той среды отнюдь не верованием в непогрешимость Римского епископа, а чувством местной гордости»[1616]. Суть кризиса состояла в подмене «религиозной» личности личностью «правовой».

Западная Церковь еще до отделения от Православия стала формировать свой особый тип христианина, рационально конструируемый и особым — не церковным образом — привязанный к церкви. Обществу верующих это не показалось странным, не православным, но привычным и удобным, и в результате рациональный союз верующих и церкви получил право на существование. Конечно, правовая основа формирования религиозности не афишировалась, даже скрывалась за пышными церемониями, экзальтированностью в проповедях; она тонула в психологически ярком, экспрессивном церковном искусстве, в практической направленности (благотворительной, книжной, научной) деятельности монастырей. Но формализм фактически вытекал из тех новых догматов и канонов, которые ввела западная Церковь, исказив учение Православной Церкви. Главным объектом формализации стала святость, или — в католической терминологии — «благодать оправдания».

Формализация дара святости (а свобода в Боге в православном понимании и достигается только в святости) имеет на Западе свою длинную предысторию. Западная Церковь установила как догмат понятие о «сверхдолжных заслугах» Христа, Божией Матери и святых (1349): человек получает от церкви дар благодати как дар праведности сразу после крещения. Сами католики так характеризуют действие благодати. Под жизнью благодати подразумевается «освобождение от греха, совершающееся через оправдание. Как первородный грех сделал человека истинным грешником в глазах Божиих, так и Искупление, дарованное ему Таинством, полагает конец этому состоянию греха. Человек не просто считается праведным, он вновь становится таковым»[1617]. В декрете о благодати оправдания, принятым Тридентским собором в 1547 г., говорится: «Никто не может быть праведен иначе, как сообщением ему достоинства Страстей Господа нашего Иисуса Христа, это сообщение совершается в оправдание нечестивого, когда, достоинством Пресвятых Страстей, любовь Божия проливается Святым Духом в сердца тех, кто оправдан (ср. Рим. 5, 5), и пребывает в них неотделимой. А также в самом оправдании, вместе с прощением грехов, человек получает сразу, во Христе Иисусе, неотъемлемой частью Которого он становится, все эти врожденные дары: веру, надежду и любовь»[1618]. На это указывает в своем труде «Православное учение о спасении» архиепископ Сергий (Страгородский), анализируя католическое понимание благодати оправдания. «Святость нисходит на душу, если и не совершенно неожиданно, то во всяком случае непроизвольно или помимовольно, не оставляет вывода из душевной жизни, привходит к ней со вне и помимо ея естественного развития»[1619]. Благодать «вливается» в человека из запасов сверхзаслуг Церкви. Из‐за того, что оправдание католики сделали явлением правовым, вместо нравственно‐религиозного, из‐за теории «увеличения святости, полученной в оправдании, посредством доброделания в последующей жизни», у них установилась, по мысли архиепископа Сергия, «правовая точка зрения на спасение»[1620]. Так возобладал формальный момент в религиозно‐нравственном устроении личности западного христианина. Наверное, не случайно у одного из отцов западной церкви — Блаженного Августина — из числа четырех важнейших добродетелей на первое место выделена справедливость (justitia)[1621]. На Тридентском соборе 1547 г. также было подчеркнуто, что Бога христианин любит «как источник всяческой справедливости (праведности)»[1622]. Из формального взгляда на благодать выросло и католическое учение о «магическом» действии Таинств — ex opere operato (из самого совершаемого действия)[1623]. XIX Тридентский собор 1547 г. утвердил церковное учение о благодати, где была подробно освещена связь благодати и оправдания. «Оправдание, которое есть не просто прощение грехов, но и освящение и обновление внутреннего человека добровольным принятием благодати и ее даров. Тем самым человек из неправедного становится праведным»; «Никто не может быть праведен иначе, как сообщением ему достоинства Страстей Господа нашего Иисуса Христа… достоинством Пресвятых Страстей, любовь Божия проливается Святым Духом в сердца тех, кто оправдан, и пребывает в них неотделимой»; «Эта праведность называется нашей потому, что будучи присуща нам, она нас оправдывает»[1624]. Праведность включает получение каждым крещеным христианином суммы даров благодати: это дары веры, надежды, твердости (упорства) и т. д. У каждого — свои дары, но все получают их для мгновенного нравственного перерождения. Хотя потом возможны и отступления через впадение в грех, но, тем не менее, три таинства (крещение, миропомазание и священство) как особые знаки подачи благодати «запечатлевают человека неизгладимым характером»[1625].

Юридизм Католической Церкви также заключался в крайней формализации статуса личности христианина: от простого мирянина до папы. За папой был закреплен правовой статус безгрешного человека, наместника Христа на земле (1870 г.)[1626]. Ради этого в свое время был изменен соборно утвержденный Вселенской Православной Церковью догмат об исхождении Святого Духа. Католическая Церковь провозгласила, что Дух Святой исходит не