Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия - Олег Викторович Кириченко

только от Отца, но и от Сына (589 г.). Указание на папу — «наместника Христа» и потому тоже духоносную личность — здесь вполне очевидно. Догмат о «филиокве» был бы бессмысленным, если бы не был привязан к оправданию папской непогрешимости, существовавшей долгое время как часть предания и принятой как догмат в 1870 г. на I Ватиканском соборе (к чести Католической Церкви не единогласно). Миряне‐католики получили право пользоваться благодатными дарами Церкви не только через специфически понимаемые таинства, но и через ряд формальных действий (индульгенция, благотворительность). Священство получило право быть особо отделенным от мирян приобщением Тела и Крови (мирян приобщали только Телом); детей до определенного возраста не причащали вообще.

Формальное понимание даров благодати в таинствах (а не просто нерасположенность к аскетической жизни) привело, в конечном счете, к тому сугубому невниманию к аскетике (и для монашествующих, и для мирян), которое существенным образом повлияло на все стороны жизни западных христиан. Святитель Игнатий Брянчанинов отмечал, что вместо пути длительного и трудного очищения в духовной аскезе ума и сердца католики пошли дорогой единовременного мнимого соединения с Богом, посредством разгорячения ума и обольщения сердца[1627]. Если рассуждать о последствиях уничтожения индивидуального пути нравственного подвига для отдельного христианина, то можно говорить об уничтожении волею Католической Церкви его земного пути нравственного и религиозного совершенствования. А в масштабах христианизации народов и стран этим уничтожалась историчность, временная длительность религиозного процесса, и, по сути дела, зачеркивался длительный нравственный характер христианизации католических народов, стран и культур. Папа Климент VI провозгласил: «Ты с Церковью, значит, ты достиг того, что хотел, ты спасен». «Ты с верою во Христа, значит, ты спасен», — вторили ему позже протестанты. Личность и общество отсекались от пути нравственного совершенствования через аскетику, через крестный путь Христа. Путь разворачивания религиозной истории оказался зачеркнутым для стран католической ориентации, и поэтому христианизация там проходила максимально в пространстве (земном) и минимально во времени (пути в Небесный град Иерусалим). Отсюда в церковной миссии — жесткий прозелитизм (отсутствие надежды на духовный отклик инославных), земное пристрастие к политической жизни и особый путь католической культуры с преимущественным вниманием к телесности и помпезности.

Духовное насилие над временем как потенциально благодатной реальностью оказалось чреватым тем, что Католической Церкви не удалось далеко увести паству во времени от античной языческой эпохи путем активной духовной переработки античного наследия, и тогда античность сама пошла в наступление. Тот правовой закон, которым определялось положение личности в античном рабовладельческом мире, стал «стучаться» в двери новой эпохи, и его пришлось впустить. Рядом с богословием святых отцов первых веков христианства в западной церкви мирно поселилась схоластическая философия, начиная с Боэция (начало VI в.) и кончая Фомой Аквинским (XIII в.). Выводы схоластов становились со временем учением Католической Церкви. Боэций — канонизированный Католической Церковью (до сих пор не известно, был ли он христианином), «один из самых читаемых и влиятельных» для западной церкви авторов, не обращавшийся в своих трудах к тексту Библии и ничего не говоривший о Христе, Его миссии[1628].

Античные авторы на равных правах вошли в мир западной богословской мысли, в результате чего западное богословие и стало схоластическим — философским, т. е. формально‐логическим. Так появилось понятие о «двух истинах». «Сущность этой концепции — в признании прав „естественного разума“, наряду с христианской верой, основанной на откровении»[1629]. Со временем античная истина потребовала себе больших прав, чем христианская истина, и, пользуясь инфрастуктурой, созданной христианством, и реальным потенциалом этой религии, заключенном в идеалах, текстах, строгой ориентированности христиан на линейность исторического процесса, а не цикличность, добилась в лице гуманистов решительных перемен во всем западном обществе. Торжество западного Возрождения утвердило равноправие, а фактически негласно узаконило приоритетное право античных языческих ценностей в обществе и государстве.

Формализация личностного статуса христианина заставила католическую мысль заняться и умозрительной формализацией пространства, чтобы всё в окружающем мире объяснить рационально, с католических позиций. На этом внутреннем пафосе католицизма начала зарождаться рационалистическая европейская наука.

Православие в области богословской мысли вплоть до Нового времени не пользовалось методом в его рационалистическом смысле, так как богословие развивалось в рамках святоотеческих трудов, создаваемых на основе их аскетических трудов, их личной духовной жизни и богооткровенного учения церкви. Так, учение о Церкви (экклезиология) долгое время на Руси развивалось в виде «экклезиологической заинтересованности»[1630], за счет чего язык экклезиологии переходил «на язык иконографии, храмовой архитектуры», что позволяет говорить об «экклезиологическом сознании»[1631] на Руси, и потому дух человека здесь не чувствовал себя в плену выхолощенного рационального знания.

Логика выбранного пути формализации мира и человека, в свою очередь, заставляла католицизм постоянно совершать насилие над человеком и той цивилизацией, которую строила Католическая Церковь, подчиняя новозаветную «благодать» нормам «закона». Подгонять «благодать» под «закон» приходилось в западном обществе во всех сферах жизни: государственной, общественной, религиозной и культурной. Античный «правовой закон» и ветхозаветный «религиозный закон» не без насилия оттеснили «благодать» на второе место, в результате чего их статус поменялся.

Если эпоха «закона» в православной традиции — прообраз времени «благодати» (эпохи Нового завета), его символ, притча, то при перемене мест «благодать» евангельских событий, текста и святоотеческого учения становится символом и притчей для первенствующего «закона». Так, католичество там, где действовала связка «античный правовой закон/евангельская благодать», не дало нравственному элементу развиться до религиозного уровня, ограничив религиозное начало правовым уровнем. В связке «ветхозаветный закон /евангельская благодать» произошло превращение евангельской религиозной действительности в набор культурных символов, некоего материала для культурного творчества. В смысле культуротворчества католичество следует рассматривать как религию, продуцирующую модернизм и модернистскую культуру, в то время как Вселенская Православная Церковь созидала традиционность, в том числе во всех областях культуры[1632]. Модернизм предполагал актуализацию формального принципа вместо традиционного — живого слова, живой мысли, образа, опыта жизни, — слагающегося из реального погружения повседневной жизни в жизнь вечную — церковную в самом широком смысле слова. Формальный принцип нужен, чтобы обмануть время, не дать ему работать на будущее, и всю благодать данного Богом времени растратить на тщету настоящего, заботящегося только о себе. Формальный, значит, сохраняющий только форму — видимость жизни, не носящий жертвенного характера зерна, умирающего ради жизни других зерен, не стремящийся к духовному оплодотворению человеческой воли, мысли и чувств в церковных таинствах, церковной молитве, церковной мысли и церковной жизни.

Формализация создавала, по сути, себялюбивую, эгоистическую культуру, хотя по форме — яркую, по темпераменту — эмоциональную и физически могучую. Ее характер определял трагизм христианского духа, обреченного испытать небывалое одиночество и плен, но не тот, что переносили Христос,