Святослав (Железная заря) - Игорь Генералов

Триумф был отпразднован торжественно, Никифор кинул к ногам ромеев бесчисленные богатства, заслужив неувядаемую славу. После триумфа у себя во дворце его ждал Иосиф Вринга. Никифор явился во время завтрака без свиты с одним лишь щитоносцем и почти сразу начал оправдываться:

— Злые языки оговорили меня, что я замышляю мятеж — это всё ложь. Ты сам видишь: я не кручусь в Большом дворце, выклянчивая кусок пожирнее, а проливаю кровь против неверных. Клянусь Богом мне не нужна диадема базилевса!

Иосиф не верил. Он боролся с искушением позвать слуг и приказать прирезать полководца на заднем дворе. Но он знал, что ни чернь, ни войска не простят ему этого. Фока читая сомнения на лице паракимонена, рванул на груди хламиду, обнажив власяную рубаху:

— Смотри! Разве человек, носящий власяницу, может не призирать мирскую власть?! Ты когда-нибудь слышал, чтобы я тянулся к роскоши? Клянусь кровью Спасителя я давно принял бы схиму, кабы империи и дому Константина Великого не был нужен мой меч!

Это было правдой — Никифор питал слабость к монахам-аскетам, щедро при случае их одаривая. Он презирал роскошь, считая, что мужчина должен быть прежде всего суровым воином, а роскошь должна быть уделом нежных женщин и евнухов.

Они расстались почти друзьями, каждый сделал вид, что поверил другому. После Вринги Никифор отправился к патриарху Полиевкту.

— Ты отдал власть шлюхе, богомолец, — прямо и строго глядя в глаза грозного патриарха, начал он. — За её спиной так же будут плодиться нахлебники, как и при Романе, а честные ромеи будут проливать кровь в агарянских пустынях, в то время как бездельники будут набивать свои животы! Как тот же паракимонен Иосиф, что давеча звал меня во дворец, чтобы схватить и ослепить!

— Власть дана Богом по рождению и не тебе судить! — грозно сверкнув очами, возразил Полиевкт. — Кроме того, есть синклит, который не допустит несправедливости!

Никифор скривился:

— Да уж, я наблюдал четыре года за пьяным разгулом вельмож!

Полиевкт разглядывал смуглое, а сейчас тёмное от загара, как у эфиопа, поросшее чёрной бородой лицо полководца. Да, ошиблись в Никифоре и он, и Вринга, и Феофано. За монашеской простотой оказался честолюбец, требующий власти и за ним была сила, теперь нельзя его просто и тихо убрать — не дадут ни войско, ни чернь. Куда как проще было бы с Иосифом, тот, по крайней мере, умнее и осторожнее. Но Никифор и те, кто стоит за ним, будет добиваться власти и добьётся путём смут и кровопролитий. Дни потерявшего навсегда авторитет Вринги были сочтены, и Полиевкт здесь нисколько себя не обманывал. Если сейчас он откажет Фоке, как долго ему потом быть патриархом, когда тот придёт к власти? И сколько прольётся невинной крови, прежде чем это произойдёт? Какой-то выход был, дабы удоволить Никифора и не испортить отношения с Врингой. Полиевкт думал, поглаживая на груди золотое с каменьями распятие. Никифор шумно дышал, ожидая ответа.

— Я помогу тебе, — сказал патриарх, отметя облегчение на лице полководца. — Ты ведь почитаешь монашеский образ жизни, носишь под одеждой власяницу для усмирения плоти, а стало быть, Бога боишься и почитаешь, и потому ты мне нравишься больше других. Перед синклитом тебе надлежит дать клятву не отвергать власть детей Романа — Василия и Константина — и не замышлять ничего против их власти, править вместе с синклитом, не принимая решения без совета с ним, не покушаться на церковные земли.

Борода Никифора заходила из стороны в сторону, означая напряжение мысли её владельца. Стол базилевса был близок, старая лиса в патриаршем облачении обещает его, а ему можно верить. Фока уже обдумывал, куда пристроить многочисленных родственников, что поддерживали его сейчас и на которых можно будет опереться в будущем. Да, но слишком много власти у синклита, снова полезут различные вринги, совсем ему неугодные.

— Синклит даёт добрые советы, но не всегда назначает верных людей. Пусть эти люди идут за моим согласием.

Патриарх выдержал паузу, усмехнувшись про себя — многое и легко уступил Никифор — и согласно склонил голову.

Синклит собрали через несколько дней не откладывая, к тому времени в городе Константина уже гулял упорный слух, что Никифор станет базилевсом. Последним, почти одновременно с патриархом на собрание пришёл пока ещё паракимонен Иосиф Вринга. Горько и презрительно осклабившись, оглядел сборище цвета Византии: патрикиев, протоспафариев, магистров, в глазах зарябило от синих, белых и пурпуровых хламид. Голос патриарха прокатился под сводами палаты:

— Несправедливо поносить и подвергать позору тех, кто не щадил себя для счастья ромейской Державы, претерпевал опасности и труды, проявил честность и непритязательность по отношению к соотечественникам; таких людей надлежит скорее прославлять и награждать. Если вы верите, что я посоветую вам наилучшее, я сейчас же выскажу свое мнение. Мы — ромеи, и нами управляют божественные законы, поэтому мы должны в честь праотцев наших беречь детей самодержца Романа, которых мы вместе со всем народом провозгласили самодержцами; мы обязаны воздавать им такие же почести, как их предкам. И так как варварские племена не перестают разорять ромейскую землю, я советую вам этого мужа, — Полиевкт указал на Никифора, скромно склонившего голову перед синклитом, — отличающегося проницательным умом, доблестного в битвах, одержавшего множество побед, — вы ведь и сами это признаете, почитая его среди прочих людей как бы богоподобным, — назначить автократором-стратигом и вручить ему командование войском Азии, чтобы он предотвращал и сдерживал натиск иноплеменников. При этом следует взять с него клятву, что он не станет злоумышлять против властей и синклита. Самодержец Роман еще при жизни воздал достойному мужу такую честь и определил в завещании, чтобы его как человека благомысленного не отстраняли от этого командования.

«Кучка мимов, прыгающих на театральных подмостках, где всё расписано заранее бездарным поэтом», — думал Иосиф, смотря, как синклит соглашается с Полиевктом. Но за Фокой стояли ещё и тысячи обнажённых мечей, и Вринга согласился тоже. Среди синклита лишь двое понимали, что Никифор так просто не откажется от всей полноты власти, это были патриарх и паракимонен, а Никифор в то же время понимал, что без устранения всемогущего Вринги сильного влияния в Большом дворце у него не будет. Иосиф чувствовал себя как возница, лошадь которого понесла и остаётся только прыгать с воза, рискуя свернуть себе шею или брать в руки вожжи и стараться остановить её. Смуты было не миновать, и Полиевкт благоразумно ушёл в сторону дабы дать волкам перегрызть друг другу глотки.

Феофано не теряла времени, решив восстановить отношения с полководцем, которому передали часть императорской власти. Никифор дождался от неё третьего посланца, убедившись в твёрдости её намерений, и послал сначала к базилиссе своего верного слугу Михаила и лишь потом пришёл сам. Феофано встретила его горячими объятьями, и у полководца снова от безумной любви и страсти пьяным дуром закружилась голова. Нежась в постели, Феофано водила рукой по голове грозного полководца, пропуская меж пальцев жёсткие чёрные кудри:

— Пока я императрица, не Полиевкту решать, кто на мне будет женится, и потому незачем тебе держать клятву. Возьми то, что тебе принадлежит. Но сначала мы должны покончить с Врингой. Нам поможет Василий Ноф, он уже перетягивает сторонников Иосифа на нашу сторону.

В середине весны 963 года Никифор Фока отбыл в свою вотчину в Каппадокию, где начал собирать войско якобы для войны с агарянами. Иосиф тем временем активно искал сторонников. Выбор пал на патрикия Мариана, что возглавлял италийские войска, посулив последнему диадему базилевса. Мариан, несмотря на свою горячность и храбрость, проявил осторожность, не ответив ни «да», ни «нет», и не рискуя бороться с авторитетом Никифора, посоветовав «более достойного», которого послушают войска — Иоанна Цимисхия, стратига фемы Анатоликов и двоюродного брата полководца Никифора. Иосиф не обольщался насчёт Цимисхия, зная его как хитрого и искушённого в интригах человека. Но выбора не было и Вринга написал Иоанну письмо с предложением поковать Никифора Фоку в железо взамен на тот же императорский стол, включив между прочим в письмо строки: «тебя мне посоветовал доблестный муж Мариан, который принял мою сторону». Такое же письмо было отправлено полководцу Роману Куркуасу.

Цимисхий ни минуты не сомневался, что сила на стороне Никифора Фоки, и принял сторону сильного, передав ему написанное на дорогом пергаменте послание. Никифор лицемерно притворился невинным ягнёнком, и вселюдно сокрушался по поводу того, что его вынуждают выступить с войском на Константинополь и по поводу Мариана, перешедшего на сторону Вринги.

Вместе с Иоанном они прошли в Кесарию, где дождались подхода войска. Нарушив клятву, данную патриарху, Никифор дал провозгласить себя императором своим воинам. Отступать было поздно. Верного Цимисхия Фока провозгласил доместиком Востока, своим приближённым раздал звания стратигов, по всей Византии разослал свои указы и распоряжения, его воины заняли все морские пути и переправы, прежде чем молва о его провозглашении базилевсом достигла Константинополя. Последней вехой стало послание патриарху и синклиту, а также к главному управляющему Большого дворца — Иосифу Вринге, в котором говорилось, что либо его признают императором и соправителем детей Романа, либо он добудет это признание силой. Войска двинулись к столице.