И всё равно люби - Кэрри Браун

Ох, Питер…

Она вышла на крыльцо и протянула ему ключи. Человек не пошевелился, по-прежнему не спускал с нее пистолета, как будто она впечаталась ему в сетчатку, и изображение застыло там независимо от нее настоящей.

– А мобильный телефон?

– У меня нет мобильного телефона, – ответила она. И это было правдой. Телефон, конечно же, был у Питера, а вот ей он просто никогда не требовался.

Он с подозрением посмотрел на нее.

– Знаю, звучит странно, – кивнула она и, как ни странно, смутилась. – Просто нет, и все.

Он взял из ее рук ключи. Застыв от ужаса, Рут наблюдала, как мужчина поцеловал пистолет и положил его на крыльцо. Потом опустился рядом на колени, и на одну кошмарную секунду ей показалось, что сейчас он застрелит ее, потом собаку, а потом себя. Но зачем? Зачем?! В этом нет никакой логики! Но он просто поднял собаку на руки и попятился с крыльца.

Рут ждала. Через минуту послышался шум мотора – ее старенькая «Субару». Пусть только в ней хватит бензину.

Бросилась обратно на кухню. В нос шибанул аромат сырных пышек – шалфей, пармезан и яйца, – она рывком распахнула духовку и погасила огонь. Еще минута, и пышки безнадежно подгорели бы.

Спустя мгновение Чарли Финней, неизвестно как очутившийся так быстро на кухне, уже придерживал ее под руку. Рут подумала, что кто-то тоже увидел человека с собакой, и Чарли бросился ей на помощь.

– Чарли!.. – воскликнула Рут. Но он лишь молча обнял ее за плечи, словно желая успокоить, и мягко вывел ее из кухни.

В холле царило смятение. Рут не двигалась. Люди сновали вокруг нее, а она словно превратилась в соляной столб и не видела и не слышала их. Кто-то приходил, уходил, хлопал дверями. Сначала ей хотелось скорей убежать от них на кухню, начать весь этот день сначала.

Где она была утром? Ну да, на кухне, на обед съела бутерброд с ветчиной, слушала Шумана, «Бессвязные сновидения», потом по радио объявили штормовое предупреждение. Потом ванна, она пролежала долго, давая усталой спине хорошенько расслабиться. Потом заснула на кровати, под согретым солнцем покрывалом. Потом часы остановились. Свет погас.

В потрескавшейся поверхности зеркала на другом конце холла она уловила свое отражение – все еще непривычное с этой короткой стрижкой. Лицо белое, темные глаза широко раскрыты. Но она понимала: вернуться обратно невозможно, невозможно перемотать назад слова, которые говорил ей сейчас Чарли Финней.

– Рут, – позвал он. – Рут, там Питер…

Лилии, которые она утром поставила на стол, – ярко пламенеющие изящно раскрытые трубочки – будто наклонились к ней, прислушиваясь. Вокруг нее сновали люди, туда-сюда, открывали и закрывали шкаф. Кто-то протянул ей плащ. Сумочка. Где моя сумочка?

– Вот твоя сумочка, Рут, – ответил кто-то.

Кто-то перехватил плащ, который она не взяла. Не нужен ей плащ, обойдется.

– Вот, Рут, я держу зонт. Пойдем здесь. Все хорошо? Боже милостивый, и откуда взялась такая буря?

– Да ветер принес, откуда ж еще, не звали же ее, – отвечал кто-то.

– Она в порядке? Надо просто проводить ее туда.

– Не могу поверить. Двое за один день. И Питер!

Рут благодарно вслушивалась в этот голос, в нем сквозило неподдельное горе. Говорил Чарли Финней. Она обернулась, чтобы увидеть его.

Выглядел он потерянным.

– Рут? – дрогнувшим голосом окликнул он. – Давай помогу тебе.

За домом не было машины – будто и никогда ее здесь не было. На дорожке, посыпанной гравием, ветер дул с такой силой, что сшибал с ног, она едва держалась, чтобы не упасть. Блаженство ярости охватило ее – воздух напоен влагой, небо грохочет, огромные деревья со стоном склоняются к земле, теряя разлетающиеся каруселью листья, и каждый дюйм густо натерт сочным запахом зеленой травы. От вспышек молний все кажется потусторонним – как странно блестят камни и трава, сверкают в ниспадающей свыше темноте.

Тяжело ударили капли дождя. Да, вот и дождь почти добрался.

Господи, как же она любит такую погоду. И всегда любила. И Питер тоже. То в одиночку изучает карты радаров, ссутулившись за своим компьютером. То они вдвоем на пляже, взявшись за руки, глядят, как гигантские волны накатывают через Атлантику.

– Ну и ну, – присвистнет, бывало, Питер. – Вот это да. Рут, ты только погляди. До чего огромная!!!

Они вместе плавали в этой первобытной радости.

Но нет, нахлынувший сейчас душевный подъем – вовсе не радость. Скорее что-то сродни взабаламученной тине, облепившей и ослепившей ее. Рут подавила дрожь, как-то дернулась плечами, сглотнула и попыталась справиться с тошнотой.

Воспоминание о счастье, вот что это такое – а не само счастье. Когда-то она любила такую погоду. Но места для радости больше нет.

Она ведь знала, что когда-то это случится, не так ли? Да весь день сегодня она это знала.

Впереди высокие ветви деревьев стегали темное небо. «Как забавно, – протянула она однажды, обернувшись к Питеру, – значение слова «стегать»: бить, сечь, хлестать. Как это непохоже на его синонимы: простёгивать, перевязывать, прикреплять». Рут отчетливо вспомнила тот вечер и свое поразительное открытие, потому что Питер поднял голову и в ответ прочел ей полностью стихотворение Александра Поупа.

Она ошеломленно вытаращилась на него. Питер же не помнит ни единого стихотворения! Это она все помнит, все-все стихи, это она самодовольно засыпала его цитатами многие годы.

– А я кроме этого больше ни одного и не помню, – отвечал он. – Мы в школе учили, на литературе.

И он начал сызнова, как будто она заподозрила его в том, что он не сможет повторить свое достижение.

Рут не могла припомнить теперь, какие слова шли дальше, но там точно где-то было «стегать».

А Питер рассказал его до самого конца и снова вернулся к своей газете.

В то утро Рут что-то пекла. Память подсказала так услужливо, что в носу защекотал аромат: да, это был увесистый лимонный кекс брусочком, и она еще так радовалась, что успела поставить его в духовку с утра пораньше. Обычно ей не очень-то удавалось так себя организовать. Было воскресенье, и Питер не ушел на работу… А после им предстояло какое-то неприятное дело, поэтому безмятежное счастливое утро уже омрачала тучка, бесцеремонно вторгшаяся в их такой редкий домашний расслабленный уют. Вторглась и уселась, надувшись как жаба.

Что же это было? Ах да. Господи, ну конечно же. Похороны. Старенькая секретарша Питера. Эллен.

Через минуту ливанет, Рут это безошибочно определяла. И, подняв голову, услышала запах дождя – так же, как его чувствуют лисы.

Секунду она стояла одна, никто не тревожил ее. Потом показалась машина. Рут ждала, словно королева, в жизни ничего сама не сделавшая и величественно принимавшая уже распахнутую дверцу. Села, послушно пристегнула ремень. Машина почему-то тронулась – кто же за рулем?!